klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Господин директор


Карл Ганс Штробль
Господин директор
Однажды утром чиновник Ягода повесился на веревке, привязанной к дверной петле, и умер.
В огромном здании суда было множество петель, но чиновник Ягода не удовлетворился любой петлей, где-нибудь в укромном месте, а выбрал совершенно особенную. А именно одна из петель, вокруг которой вращалась внутренняя дверь кабинета директора. Итак, теперь он висел на той двери, в которую уже стучали столь многие нерешительные пальцы, сильно посинел и был совершенно мертв. Его ноги покоились на широком ковре, который вел от стола директора к двери, и были направлены внутрь. Таким его нашел служитель Копрал, когда пришел в кабинет директора вскоре после семи, чтобы затопить печь. Копрал был один на один с повешенным, а кто-то другой мог бы сбежать. Но Копрал был прежде солдатом, он взял свой нож и отрезал веревку, на которой висел его коллега, думая о том, что скоро он станет настоящим швейцаром. А потом он подумал, что это странная шутка, раз Ягода повесился как раз в кабинете директора.
Постепенно стали приходить служащие. Конечно, был большой переполох. За стол повесившегося никто не садился. Все столпились, испытывая необычайный страх. Огромные толпы прибежали из соседних отделов, чтобы поучаствовать в сенсации.
Незадолго до восьми часов приехала полиция, чтобы зафиксировать факты, а затем Ягоду увезли на крытых носилках.
Вокруг того места, где он лежал, стояли группами, которые обсуждали мотивы этого поступка.
— Он растратил казненные деньги, —  сказал контролер Мацка. — Если кому-то нужно больше, чем он получает, то, в конце концов, он должен повеситься.
— Дело не только в этом, — ответил официал канцелярии Шнабль. — Бедняга… его должны были перевести на другое место, старик требовал этого. Вот почему он сгинул…
 — Ну… у него была бесплатная квартира там наверху, а потом, прежде всего, чаевые, когда он стал бы получать зарплату, все это было бы отменено.
— Был ли кто-то уже в его квартире, где он жил с женой? — спросил старый толстый официал Бауэр, в жилете которого отражался утренний свет.
Нет, там еще никого не было. Кто захотел бы передать такое известие.
— Между прочим, он был настоящим кутилой, — сказал младший чиновник Проспер. — Всю последнюю неделю он был в трактире каждый вечер. Сегодня он надел черный костюм, но сапоги были совершенно чистыми. Итак, он хотел куда-то пойти… а потом предпочел повеситься ».
—  Мне просто любопытно, что старик скажет об этом! —  заметил ревизор Мацка.
Можно было подумать, что ревизор дал ремарку к появлению нового актера, потому что директор вспомогательного агентства Родерих Эберль внезапно появился среди чиновников, которые вопреки всякому уважению и порядку заняли его комнату. Он в изумлении переводил взгляд с одного на другого. «Да уж… не знаю, — сказал он сердито дрожащим голосом, — вы собрались здесь на праздник?»
Мелкие чиновники и другие незначительные лица немедленно стали уходить. Они предоставили высшим чиновникам разобраться со стариком.
—  Здесь кто-то повесился, — сказал официал Шнабль, единственный, кто был в лучших отношениях с директором вспомогательного агентства.
— Что, здесь в моей комнате?
 — Да… швейцар Ягода.
И тогда чиновник рассказал, как и где был найден труп.
Когда он закончил рассказ, директор сказал после небольшой паузы:
— Так, так! Итак, он повесился. Ничего умнее он не мог придумать! Вешаться всегда глупо. Теперь приступайте к работе, господа.
За дверью Мацка попрощалась с младшим чиновником Проспером.
— Я согласен с этим мерзким парнем, — прошептал младший чиновник. —  Трудно найти такого придиру, как наш старик. Так ему и надо. Теперь у него неприятности.
— Мне просто любопытно, — сказал Мацка, — кто будет у вас следующим. Я верю в парность случаев. Так бывает всегда.
В Отделении IV все были на своих местах, потому что в любой момент могло случиться так, что старик вылезет из своей пещеры и налетит, если увидит, что кто-то бездельничает. Но люди все время негромко говорили. Никто не мог работать.
В десять часов Копрал скрылся в кабинете директора, чтобы узнать, не желает ли директор устроить второй завтрак. Но директор его отослал. Кушать он не хотел, вчера у него желудок разболелся.
— Я думаю, что Ягода у него в животе, —  усмехнулся Копрал в завершение своего доклада.
Через некоторое время трижды прозвенел звонок. Это вызывали официала Шнабля. Когда вошел Шнабль, директор сидел за столом. Его сжатая в кулак левая рука лежала на толстой папке, а в опущенной правой руке он держал пережеванную сигару. В боковом свете зимнего утра его лицо было бледным, а густые усы торчали, как мелкий кустарник на бесплодной пустоши.
— Скажите же, Шнабль, — сказал он, — почему, в самом деле, Ягода повесился?
Шнабль был доверенным лицом директора, его добровольным слугой, его орудием и его шпионом. Но это не мешало ему сейчас, как и всем остальным, испытывать настоящее злорадство; было слишком приятно видеть старика, попавшего в неудобную ситуацию.
Он пожал плечами: «Ну, я не знаю, господин директор».
—  Во всяком случае, об этой истории говорят. Что говорят люди?
Официал ответил, растягивая слова: «Да… Господин начальник… люди, они вообще много чего говорят…
— Что еще? Просто скажите.
— Его денежные дела… и его перевод на другую должность.
— Это не моя вина. В таких историях всегда виноват сам пострадавший. Я не могу поступить по-другому. Я должен это так оставить? Кстати, вы мне всё об этом рассказали. Теперь вы должны взять на себя часть ответственности.
Официал в ужасе отшатнулся и в знак протеста положил руку на левый нагрудный карман.
— Правление тоже ведет себя очень странно, — продолжил директор, — это надо сказать. Прежде всего, всегда нужно быть строгим и решительным… а если потом действовать строго и решительно, и что-то случится… то предоставить это судьбе. Я только что позвонил господину советнику; и он говорит: да, мой милый, не стоило так бить обоими кулаками. Вот вы и получили.
Однако это был новый нюанс — недовольство правления. Шнабль бросил холодный взгляд на своего шефа. Так выглядели люди, чей корабль начал тонуть. Шнабль решил спастись заблаговременно.
Директор с трудом поднял повисшую правую руку и сунул в рот пережеванную сигару. Он продолжал жевать, не замечая, что пучок влажных листьев давно погас.
Официал Шнабль прочистил горло. Как долго он должен здесь стоять? Это откашливание очень настойчиво указывало директору, что он хочет, чтобы его отпустили.
 — Вы все еще здесь? —  спросил г-н Эберль… Вы… так нет никаких сомнений в том, что Ягода действительно растратил деньги из кассы. Не мог ли это быть кто-нибудь еще?
— Ну… Нельзя наверняка  сказать, что это был Ягода.
Тут директор стукнул кулаком по столу:
— И я скажу вам, что это был Ягода, и никто другой. И он еще может быть доволен, что мы его только перевели на другую должность и больше ничего не сделали.
Когда официал вышел, директор продолжал мысленно излагать свои мысли.
Не было никаких сомнений в том, что покойный завладел казенными средствами. Кто другой мог это сделать? И разве Шнабль не сообщил о Ягоде, что он нуждался в деньгах, что он гулял по трактирам, что из-за его постоянных финансовых проблем он даже был лишен ответственного поста в союзе служащих?
Директор вздрогнул. Снаружи возле его кабинета стало шумно. Пронзительно завизжал женский голос, который можно было услышать даже через двустворчатую дверь. Мужские голоса смешивались с визгом, кто-то стучал в дверь, казалось, идет драка. Теперь директор понял, что жена Ягоды хочет проникнуть к нему.
Он вскочил, подбежал к двери и повернул ключ в замке; затем, как будто этого ему было мало, он надавил своим тяжелым телом на дверь. Он слышал, как женщину снаружи пытались оттащить. Он услышал ее крики: «Собака… собака..!» Потом все стихло. Над рассерженной женщиной взяли верх. Директор прислонился к двери, тяжело дыша, как будто он преодолел угрожавшую ему опасность.
*
 В двенадцать часов директора вызвали по телефону в правление. Он шел по коридору, как уже осужденный. Его подчиненные смотрели ему вслед и желали ему всего плохого. Все они знали, что советник был очень огорчен, поскольку он не был его другом, когда газетам была предоставлена ​​возможность рассказать о том, что произошло в учреждении.
*
Газеты действительно обрушились на директора телефонной подстанции, как гиены. У него было мало друзей в демократических газетах. Они сочинили большие статьи о черно-желтой мании величия, об издевательстве над служащими и самоуправстве.
Когда к этому хору присоединился даже христианский «Народный голос», ревизор Мацка сказал: «Теперь я не хотел бы быть на месте Эберля». « Народный голос » — это личная газета фрау Катарины. Старуха ручается за то, что там пишут. Эберль может радоваться.
Все знали фрау Катарину, экономку директора. Она была тайной регентшей, деспотом деспота, ее настроение создавало хорошую или плохую погоду в конторе. Размышления  о том, как директору живется дома, увеличивали радость жизни у его подчиненных.
— Вы только посмотрите, как он выступает, — сказал официал Шнабль, который стал одним из самых дерзких насмешников, — как будто куры украли его хлеб.
А служитель Копрал возвращался из кабинета директора с той же самой блаженной улыбкой каждый день. И снова сегодня директор не получил приглашения на второй завтрак.
Это было действительно позорное время для Родериха Эберля. Фрау Катарина обращалась с ним, как с прокаженным: он ел на кухне, и ему подавали только поток обвинений и оскорблений.
Однажды произошла неприятная сцена. Когда директор выходил из конторы в два часа дня, г-жа Ягода напала на него перед воротами здания суда, кричала и бушевала со сжатыми кулаками и, наконец, плюнула ему в лицо перед большой толпой зевак. Эберль постарался ничего не рассказывать об этом нападении дома.
Но фрау Катарина узнала об этом на следующий день. «Они отправят вас на пенсию…с позором и стыдом», — причитала она.
— Я подам заявление на отпуск, — очень кротко сказал директор — Я больше не могу выдержать, сидя в кабинете, где этот человек повесился.
— Даже не смей брать отпуск. Не сейчас. Тогда они тем более скажут, что это твоя вина.
 Эберль не осмелился ответить; но это только разожгло ярость битвы. Бой затянулся до вечера, и фрау Катарина закончила тем, что выгнала директора из его собственной квартиры. Он не должен снова попадаться ей на глаза сегодня.
Родерих Эберль медленно шел по улицам. Он натянул шляпу на глаза и держался за стены домов. Он чувствовал себя так, как будто все видели, насколько он унижен и опозорен. Он не хотел встретиться с каким-либо чиновником, потому что его приветствие показалось бы настолько робким и высокомерным, что он решил вообще отказаться от него. Его совесть — какая совесть? Он только выполнил свой долг, и это ужасное чувство душевной неустойчивости было не чем иным, как сильной усталостью после стольких бессонных ночей и столь большого волнения. Он избегал сильной яркости витрин, он не хотел, чтобы яркий свет залил его. «Я думаю, что это низость», — сказал голос позади него. Директор вздрогнул и огляделся. Двое незнакомцев шли по улице. Он услышал обрывок их разговора, который его не касался. Тяжело дыша, он прошел вперед.
Внезапно он поднял взгляд.
Две ступени, знакомая дверь его пригласила войти. Он стоял перед зданием дома правосудия. Было очень поздно, и директор почувствовал, какая холодная эта зимняя ночь. Он не мог оставаться на улице всю ночь и не мог пойти в отель. Тогда завтра весь город будет смеяться над тем, что фрау Катарина выгнала его.
Тогда он потянулся к звонку и нажал кнопку. Швейцар немало удивился, когда увидел у дверей Эберля, директора вспомогательного агентства.
— У меня так много дел, — сказал директор, — мне нужно поработать сегодня в ночную смену… а то я не успею в ближайшее время… Просто оставьте мне второй ключ, чтобы мне не потребовалось вас будить…
У него действительно было бы достаточно работы, если бы он захотел этим заняться. Уже две недели он не мог работать. Дела лежали стопками друг на друге на его столе — в беспорядке, в котором никто не смог бы разобраться.
Директор снял зимнее пальто и открыл рычаг на большой печи непрерывного действия. В комнате было полутемно, только тусклый свет из окон дома напротив. «Надо зажечь лампу!» — тихо сказал директор… «Куда Копрал мог ее засунуть?.. Ага, там, на ящике… ну да, она редко нужна… но он мог бы иногда ее вытирать…  пыль на ней в палец толщиной… такая неряшливость…»
И он продолжал говорить неуместные вещи, бессмысленные слова, которые в конечном итоге потеряли всякий смысл и связь, когда он поставил лампу на стол и зажег ее. Вдруг он вздрогнул и попятился назад. Ему показалось, что тень медленно отделяется от двери и приближается к нему. Быстрый взгляд показал ему, насколько он ошибался. На двери была тень, но это была тень самой лампы, и она не двигалась с места.
— Каким я стал нервным, как я нервничаю, — пробормотал директор. Однако ужас не покидал его тела, как бы здраво он ни говорил сам с собой, и ему приходилось все время смотреть на дверь в поисках этой роковой тени, которая была именно там, где повесился Ягода. Теперь Эберлю хотелось поработать еще немного, пока не придет сон, а затем он хотел прилечь на кожаный диван. Это было бы немного неудобно, но это была замена кровати.
Он начал с того, что привел в порядок сваленные в кучу дела, снова и снова перемещая папки, отделяя важное от неважного. Внезапно он снова погрузился в ледяной поток ужаса. Он услышал шаг в прихожей… очень ясно… потом снова шаг, приближающийся к его кабинету. Кому бы пришло в голову здесь чем-то заняться посреди ночи? Директор был у двери в два прыжка и повернул ключ, как он это делал, когда фрау Ягода пыталась напасть на него.
Он вынул ключ и положил его на стол. Затем он опустился в кресло и почувствовал на лбу холодный пот. Снаружи стало тихо.
Можно было попробовать снова поработать. Да, здесь все выглядело действительно несуразно, и разобраться в путанице было непросто.
 Затем какой-то шум заставил директора вскочить с места. Шум у двери… Он встал, отодвинул стул и уставился перед собой… ему показалось, что ручка двигается. Что-то было около двери. А теперь — вот оно вошло, хотя дверь не открылась, но оно было в комнате и наполнило ее своим ужасным присутствием. Директор весь дрожал, его благоразумие погрузилась в пучину ужаса.
Это было невыносимо… о ночлеге здесь не могло быть и речи. Пришлось бы сойти с ума, когда чувства стали такими непокорными… просто уйти, просто погулять, лучше прогулять всю ночь по улицам, чем оставаться здесь.
Директор искал ключ, он положил его сюда, у пепельницы… но теперь его здесь нет… Куда он делся? Он должен был быть здесь. Может, он где-то под папками… нужно просто тщательно поискать. И директор рылся в папках, которые едва только были приведены в порядок, швырял их на пол, смахивал рукой через стол и искал ключ, как отчаявшийся человек.
Он пропал… его нигде не было. И все более отчетливым становилось жуткое присутствие ужаса, заполнившего всю комнату, проникавшего через все поры тела и приводившего в дрожь его ноги. Ключ пропал, и директор не мог избежать ужаса — он ​​был заперт здесь на целую ночь, наедине с ужасом, врагом, брошенный на произвол невидимой злобной силе.
Директор подбежал к двери и стал лупить кулаками. «Откройте, — кричал он, — откройте». И он безотчетно и безрассудно молотил, так что дверь дрожала. Но кто бы мог его слышать? Швейцар жил на первом этаже, а он был здесь, на третьем этаже огромного здания. До завтрашнего утра нельзя было надеяться на освобождение…
Ключ… но ключ еще нужно было найти. Директор снова и снова рылся в папках, так что отдельные листы реяли над столом. Он пыхтел и скулил от страха. Ключ… ключ…
Там… там… что-то было под толстой папкой, в самом углу…
Он поднял объемистый пакет… под ним лежала веревка.
Та самая веревка, на которой повесился Ягода, которую затем бросили на стол и накрыли папками…
Утром директор вспомогательного агентства Эберль был найден повешенным в своем кабинете. Он висел на том же месте, что и Ягода, на той же веревке и на той же дверной петле.
Копрал перерезал веревку и спустил труп вниз, как он сделал с Ягодой две недели назад.
— Видите, —  сказал ревизор Мацка младшему чиновнику Просперу, — парные случаи… вот оно у нас снова произошло, как я и говорил. Но я не мог подумать, что сам Эберль будет вторым.
Из: Die Kristallkugel, Vier Falken Verlag, Berlin, 1916
Tags: австрийская литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • Скончаться

    die (The Oxford Thesaurus) v. 1 lose one's life, lay down one's life, perish, expire, decease, suffer death, (Euphemistic) depart, give up…

  • A complete collection of English proverbs

    A complete collection of English proverbs John Ray 1817 London 24 Good and quickly seldom meet. Хорошо и быстро редко получается (= поспешишь,…

  • A dangling participle

    A dangling participle (also known as an unattached or unrelated participle) occurs when the –ing or –ed phrase is placed next to the…

  • (no subject)

    Co-living = Coenobium

  • опубликовал восемь лет назад

    Положительный ответ на вопрос с отрицанием Такие частицы (иногда их называют наречия) существуют в ряде языков. Например, во французском это…

  • (no subject)

    So, I just completely melted down last week after seeing my gynecologist. melt down раскиснуть UPD To go through extreme…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments