klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Граммофон

Карл Ганс Штробль
Граммофон
Мы с моим другом Андреасом проводили вечер в арабской кофейне. Мы пили горячий кофе из крошечных чашек, курили кальян, а певцы на эстраде окутывали нас своими завываниями. Мы говорили о нашей родине и о странности нашей встречи здесь, в Бейруте. Мы рассказывали друг другу истории из нашей жизни с тем большей торопливостью, чем больше мы чувствовали, что, в конце концов, нам придется замолчать. Потому что для людей, которые так долго не виделись, наступает момент, когда они понимают, что возникает вопрос: «А ты? Что стало с тобой за это время? Тот ли ты по-прежнему?» И тогда наступает это мучительное молчание. Нам тоже не удалось этого избежать, оно зияло перед нами, как пропасть, и мы въехали прямо в него.
Итак, мы собрались и отправились в путь. Желтая луна нависала над нами и отвесными лучами проникала в узкие ущелья базарных улиц. Я согласился с тем, что друг стал моим путеводителем. Мы беспорядочно кружили, очевидно, без точного направления, по бесконечному лабиринту улиц. И эта отвесная луна постоянно была над нами, так что, наконец, я почувствовал ее тягостную и пугающую близость. На дне уличных каньонов вокруг нас были странные тени. Иногда мы проходили мимо небольшой мечети, которая со своими бело-красными полосатыми стенами как бы ждала кого-то. Перед дверьми еще были люди, разговаривая, но они замолкали при нашем приближении и потом смотрели нам вслед. Кое-где из выступающих окон над нами падал проблеск света, разбитый и словно разорванный замысловато вырезанной деревянной решеткой, за которой прячутся женщины.
Я был растерян, подчинившись магии Востока, от которой никому не скрыться, если он хоть раз почувствовал ее влияние.
Мы просто шли по улице, которая была еще более узкой, чем другие, такой узкой, что даже луна не могла проникнуть сквозь ее глубину. Освещена была только полоса одного ряда домов, серебряная кайма на черной ткани. Вдруг из одного из зарешеченных окон раздался странный отвратительный звук, шипение, потом царапанье и треск. Затем на фоне тонкого бренчания фортепьяно раздался голос:
«Иду к Максиму я, там ждут меня друзья…»
 Это был надтреснутый голос комика, который казался еще более неприятным из-за металлического треска.
— Чёрт возьми! — сказал я, — граммофон.
— Да, — подтвердил Андреас, — граммофон. Пара одалисок гарема сидят вместе наверху и восхищаются мелодиями европейской оперетты. А счастливой обладательнице завидуют. Впрочем, граммофон здесь не такая уж редкость. Можно найти его даже в маленьких кофейнях, а иногда и в турецких конторах.
 Я был очень зол. Теперь вся магия чудной ночи была разрушена, и в тишине маленькой улочки патефон устроил свое гнусавое рычание, торжествующий храп и игру.
— Чтобы черт побрал европейскую культуру три раза подряд и крест-накрест, — сказал я.
Граммофон щелкнул и стал вращаться вхолостую. Я взял Андреаса за руку и потянул быстрее вперед, но прежде чем мы сделали несколько шагов, граммофон снова начал шипеть. И тот же разбитной комик запел под скрипящий металл:
«В ночь уютную такую
Мы с тобой вдвоем воркуем».
Из-за угла вышла уличная собака, остановилась, беспокойно огляделась во все стороны, подняла нос в воздух, затем села и начала выть, подняв морду. «Ты права, —  крикнул я ей, когда мы проходили мимо. — Ты права, ты так верно ты выражаешь мои чувства. Разве ты не хочешь завыть, когда слышишь что-то подобное?
Мы дошли до портового района и оказались в безопасности.
— Кажется, ты не любишь граммофон, — сказал Андреас.
— Да, не люблю… Мне он не нравится. При всём моём желании я не смог бы отказаться от этой неприязни. Два из этих так называемых технических достижений ненавистны мне до глубины души: автомобиль и граммофон. Только позднее, возможно, удастся определить, какие внутренние ценности они у нас уничтожили. Автомобиль, прорезая нам ландшафт, ослабляет наши с ним связи, царит на улицах и бросает облака пыли и вонючие бензиновые бомбы в головы пешеходов. А граммофон: знаешь, на что, как мне кажется, граммофон больше всего похож? На гальванизированную мумию, которая внезапно начинает дергаться, садится и начинает танец с ужасным подобием жизни. Граммофон льстит всем инстинктам толпы, он распространяет пошлое и сносит все большое и приличное. Граммофон главный инструмент общей нивелировки. Наша культура скоро станет похожей на Марс. Больше никаких подъемов и спусков, все ровно и сбалансировано. Когда сапожник Пифке покупает граммофонную пластинку с песней какого-нибудь известной певицы, тогда знаменитая певица должна петь у сапожника Пифке. И никто не возмущается этой пошлостью, этим изнасилованием. Искусство хочет своей оправы. Самая божественная античная статуя посреди Люнебургской пустоши выглядела бы непристойностью. Почему? Потому что оправа отсутствует. Граммофон, однако, либо с самого начала выдает самые отвратительные варварские поступки, либо хочет представить искусство  без оправы. Что за возмутительная непристойность! Граммофон злейший враг культуры.
Я был зол и был бы готов пойти дальше против инструмента, который ранее вывел меня из состояния блаженного сна. Но Андреас положил руку мне на локоть и сказал: «Успокойся… это бесполезно, ты не остановишь технический прогресс. И, кстати, ты несправедлив в отношении граммофона.  Я не могу полностью согласиться с тобой. Как и у всего прочего, у граммофона есть две стороны».
— Однако это глубокая и совершенно новая философия. Удивительно глубокая. Но при этом ты сидишь здесь, на Востоке, у древних источников всякой мудрости.
— Я думаю, что этот бездушный инструмент может стать важным и для нас… благодаря его способности к сохранению событий в памяти. И если бы я действительно хотел немного заняться философией, я бы сказал, что граммофон — это проекция нашей памяти во внешний мир, ее механизация.
— Чёрт возьми!
 «Да, даже граммофон может получить от нас душу, частичку нашей жизни, которую он сохранит для нас…  Я хочу рассказать тебе одну историю. Она также содержит объяснение того, почему я так внезапно исчез из поля твоего зрения пять лет назад. Давай ненадолго присядем здесь.
 Мы стояли на пристани, которая каменной рукой протянулась от берега в гавань и, казалось, представляла защиту для судов. Город лежал совсем спокойно, только собаки визжали и выли на улицах. Море было серебристым и гладким, как пруды из оловянной фольги в рождественских вертепах моего родного городка. Корабли казались черными и тяжелыми во время прилива, а прямо перед нами был остов разрушенного судна, темный, как дыра в блестящей поверхности. Над нами Ливан сиял своей заснеженным кряжем, как дворец древней финикийской богини луны. Андреас присел на бревно. «Ты, должно быть, уже догадался, что в моей истории была женщина», — начал он.
—  Я не знаю ни одной истории, где женщины не играли бы роли.
— Хорошо. Но ты позволишь мне скрыть ее имя. Возможно, ты сам уже догадался. Назовем ее Криста!
— Согласен.
— Моя история начинается с того, что мы вместе играли в детстве.
— Так всегда начинаются самые трогательные истории, — сказал я.
Но Андреас спокойно продолжил: «Не исключено, что эта история имела продолжение, подобное тому, что и в других подобных случаях. Что мы были предназначены друг для друга с раннего возраста нашими родителями. В любом случае нам об этом ничего не сказали, потому что хотели, чтобы мы сами дошли до этого. Возможно, мой отец не хотел лишать нас блеска романтики. Одним словом, мы давно считали друг друга братом и сестрой. Затем наступила первая разлука. Я поступил в университет в Праге. Молодым людям, которых слишком тщательно опекают дома, грозит большая опасность, когда они, наконец, должны встать на ноги. Я пустился во все тяжкие. Ты сам знаешь, как безумно я себя вел. Я не знал, куда деть избыток энергии. Некоторое время моя жизнь продолжалась in dulci jubilo. Пока не наступил облом, и я почувствовал, что решающий момент для меня близок. Теперь моя жизнь должна была либо свалиться в бездну, либо встать на твердую прочную почву.
 Я взял себя в руки и поехал домой. Я приехал почти больным, я чувствовал к себе отвращение; Не думаю, что в мире был кто-то, кого бы я презирал сильнее, чем самого себя.
Ты также должен помнить, что моя жизнь изменилась с определенного момента времени. Это было после моего возвращения домой. Криста стала, как говорится, ангелом-хранителем для меня. Это шаблонная фраза, но никто не может измерить ее значение, кроме того, для кого она стала блистающей истиной. Криста очистила меня. Я содрагался от напрасной траты времени и пустой суеты, которым прежде предавался. Криста оправдывала это избытком молодой силы во мне.
В первый вечер после моего возвращения домой мы все вместе сидели в музыкальной комнате. Криста пела. Одна песня Шуберта, две Брамса, одна Хьюго Вольфа. Я никогда не знал, что чистое звучание может так осчастливить. Я сидел как очарованный. Именно тогда я узнал, что счастье делает людей добрыми и здоровыми. С этого вечера началось мое выздоровление.
— Где ты научилась так петь? — спросил я Кристу с дрожью в голосе, когда мы стояли вместе в оконной нише.
 — О, ничего особенного, — сказала она, — я чувствую, что внутри меня есть что-то намного большее. Если бы у меня был подходящий учитель, он смог бы извлечь из меня это. Но старый Фишер! Боже мой, старый добрый человек, но неподходящий учитель.
Криста очень серьезно относилась к своим урокам пения, и никакое искушение не могло отвлечь ее от ежедневной практики. «Я хочу стать по-настоящему великой певицей», — сказала она однажды, и я думал, что это просто девичья прихоть. У всех девушек в какой-то момент возникают странные желания. Тем не менее, я научился на ее примере, как нужно строить свою жизнь согласно цели. Когда я вернулся в Прагу, моя цель была передо мной. Криста была этой целью.
После шести месяцев напряженной работы я вернулся домой. Криста стала выглядеть еще более красивой и цветущей. «Знаешь, — после приветствия сказал ее отец, которого я называл дядей, — наша Криста, видимо, станет певицей».
Я посмотрел на Кристу. В ее глазах светился свет, едва сдерживаемая радость, блеск счастья. «Это правда?» — я спросил взглядом. Она кивнула.
Её «открыли». Влиятельный музыкальный критик крупной венской газеты услышал ее на представлении «Творения». Он возбужденно не давал покоя ее родителям: лишить искусство ее голоса было бы преступлением. Он хотел приложить все силы, чтобы расчистить ей путь.
И через две недели Криста должна была уехать в Вену.
Я был не совсем согласен с таким поворотом. Мне казалось, что Криста вот-вот ускользнет от меня. Я знал об этом достаточно, чтобы сказать себе, что сцена  — это молох, пожирающий свои жертвы вместе с кожей и волосами. Теперь для меня это стала гонкой за счастьем. Я должен был достигнуть своей цели раньше, чем Кристу полностью поглотит Молох. Я вернулся в Прагу раньше, чем планировал, и до того, как Криста отбыла в Вену.
Тогда я сменил профессию. В юрипруденции карьера делается слишком медленно. Я обратился к коммерческой науке. Здесь я скорее мог бы достигнуть хорошего положения, при котором я мог бы предложить Кристе все, что она хотела. С неустанным усердием я рвался вперед. Я знал, что после окончания учебы в Вене Криста уехала в Париж. Было много ужасных ночей, когда я постоянно представлял ее посреди огромного города  —  молодой, красивой, горячей, чарующей своим искусством, такой желанной, какой только может быть женщина. Мы переписывались. Она рассказывала о своей учебе, о своем учителе, об опере, о концертах. Что я должен был ей ответить по этому поводу? Должен ли был я представить ей объем своей работы и приложенные усилия? Должен ли был я сказать ей, что я, полный злости, стиснув со скрипом зубы, пытался вырвать ее из блестящего мира ее искусства?
Через два года я был готов. Мне удалось получить должность в крупном банке.
Я поехал домой с приказом о приеме на работу.
Из последнего письма Кристы я знал, что ее учеба в Париже закончилась и что она вернется к своим родителям в ближайшие несколько дней. Тогда я больше ничего не узнал, потому что моя борьба за место в банке забрала все мои силы.
Но я поехал домой с безошибочным предчувствием, что встречусь с Кристой. Если жизнь имеет смысл, если она хотя бы отдаленно похожа на произведение искусства, решение нужно было принимать сейчас.
И решение было принято. Но не так, как я надеялся, я не встретил Кристу дома. Ее родителей тоже не было. Они поехали в Вену на первый концерт, на котором выступала Криста.
Мои  родители сильно обиделись на то, что я после столь долгого отсутствия сразу их оставил. Но мне кажется, я бы сбежал от смертного одра отца, чтобы увидеть Кристу и послушать, как он поет.
Зал был переполнен. Знали ли уже все эти люди об артистических способностях Кристы? Я занял одно из последних мест. Среди этой толпы я немного оробел. Неужели я приехал, чтобы похитить у всех этих людей артиста, на которого они претендовали?
Криста поднялась на сцену и запела. Звуки сочетались с блеском драгоценных камней на ее шее и с сиянием кожи. Чудесное чувство счастья снова охватило меня и заглушило страх, который был глубоко внутри меня. Вот что я знал точно: искусство Кристы было по милости Божьей.
Публика была вне себя от восторга. Она неистовствовала и кричала. Она требовала все больше и больше, и Криста вышла на бис с легким поклоном и легкой победоносной улыбкой. Это был несомненный успех. С того дня ее имя было одним из первых в области вокального искусства.
Я также поговорил с ней потом. Не знаю, как я попал в артистическую. Я, должно быть, проложил путь кулаками и локтями.
 Она посмотрела на меня на мгновение, затем протянула мне руку. «О, Андреас, приятно, что ты тоже пришел на мой концерт.»
«У тебя есть… Ты добилась большого успеха», — запинаясь, пробормотал я, и — здесь было… много народа.»
 «Да, мой импресарио проделал отличную работу». К нам подошел некий господин. «И, конечно, вы тоже, вы тоже внесли свой вклад в мою победу. Ваша газета говорила о моей известности еще до того, как я ее получила.»
Она познакомила меня с этим господином. Это был тот самый влиятельный музыкальный критик, который и открыл голос Кристы.
Я смотрел ей в глаза, пока она не отвернулась. Но не сразу, так что я не мог не увидеть в них опыта, знания, обращения в женщину.
Я всю ночь провел в их компании. Должно быть, это было очень забавно. Вспоминая ту ночь, я все еще слышу смех и звон бокалов. Но просто как звонкий шум, и у меня не осталось ничего в подробности.
На следующее утро я уехал. В тот же день Криста начала свое победное шествие.
Ее звезда поднималась все выше и выше в течение трех лет. Ее успехи были колоссальными, она сияла и блестала, как бенгальские огни. Она низвергла всех своих соперниц. Весь мир только о ней и говорил.  Вскоре она покинула концертные залы и поступила в театр. В газетах приводили события из ее жизни, публиковали интервью, подробно обсуждали ее творчество.
Я следил за ее карьерой. Отдел газетных вырезок присылал мне все, что о ней писали, у меня дома целый том с такими вырезками. Там вы найдете все — от рецензий на ее первое появление до последних новостей.
Все началось с объявления о том, что артистке пришлось бороться с явным недомоганием на вчерашнем представлении «Лоэнгрина». Через несколько недель стало известно, что она взяла довольно продолжительный отпуск по состоянию здоровья.
Я тоже был в то время переутомлен и удалился для поправки на курорт на полуострове Истрия.
Там я отдыхал и предавался исключительно праздности, глядя на голубое небо и шелковистое, вкрадчиво ласкающееся море.
Однажды вечером я поднялся на вершину рядом с маленькой часовней Сан-Лоренцо. Крутой обрыв вырывается из гряды прибрежных скал и падает прямо в море. Когда я добрался до вершины, я увидел валун, который обычно принадлежал мне, занятый женщиной в белом летнем платье. Она повернулась —  это была Криста.
Не выдав особого удивления, она кивнула мне. «Привет, Андреас», — сказала она.
Я не мог произнести ни слова.
 «Как вам кажется, я сильно изменилась?» —  спросила она. И это была печальная правда, потому что ее глаза были усталыми и тусклыми, нос заострился, а рот иногда подергивался в скорбной улыбке. Она была похожа на женщину, которая пережила большое горе и до сих пор чувствует его как бы парящим над собой. Никогда я не представлял ее такой — сияющую победительницу, царственную певицу.
Чувствуя, что я не смогу выстоять перед ней с пошлыми утешениями или уловками, я сказал то, что думал.
Она кивнула. «Да, — сказала она, — мне досталось. Возможно, я слишком много взяла на себя и должна была быть умнее. Но в театре такая захватывающая и прекрасная жизнь, что она нас увлекает с головой. Ты не думаешь о том, что у тебя такой деликатный инструмент. Голос…» —  она ​​замолчала, увидев мой ужас. «Ах, —  тихо продолжила она, опустив глаза, —  вы, возможно, еще ничего об этом не знаете. Газеты были так осторожны, стараясь ничего об этом не сообщать».
«Криста, —  сказал я и взял ее за руку. —  Криста…  твой голос, он…  я ничего не знаю…»
«Я, возможно, не должна была поступать на сцену. Возможно, мой голос не соответствовал требованиям сцены». Она отняла у меня руку, оперлась ею о камень и встала. «Но еще ничего не решено окончательно. Еще не все потеряно. Это все еще может исправиться. И это в основном страх меня вот так разбил…  страх, Андреас, просто страх». Она встала и посмотрела на море, которое, казалось, поднималось вверх под опаловым небом. Далеко внизу на скалах раздался слабый шелест волн.
«Но завтра страху придет конец, — сказала тихо Криста, — завтра все решится. Завтра, Андреас, приезжает профессор Форстер, специалист по гортани, понимаете, он примет решение…
Она сказала это так хладнокровно и спокойно, что я был потрясен, когда она внезапно бросилась и обняла меня обеими руками. Это был крик из глубин отчаяния: «Андреас, Андреас, если я больше не смогу петь — тогда… тогда все кончено…»
Что я должен был сказать? Как мне ее было утешить? На мгновение мне пришла в голову мысль, что я должен объясняться, сказав, как я любил ее и что я все еще люблю ее. Но как она могла утешиться моей любовью после потери ее искусства? Должна ли она, поскольку ей, возможно, придется покинуть стол богатых, сесть за столом бедняка?
Мы вместе пошли по крутой каменистой тропе от обрыва до пляжа. Камни выкатывались у нас из-под ног и падали за край скалы в темноту наступающей ночи. Мы не сказали ни слова.
Вдоль прибрежной дороги мерцали белым отраженным светом виллы в садах с оливами, платанами и пиниями. Тут и там мигали огни. В одной из вилл свет лился из всех окон. И вместе со светом в ночи был слышен шум большого общества. Когда мы проходили мимо, в доме стало тише, а затем заиграл граммофон, задав несколько вступительных аккордов фортепьяно.
Раздался голос. Это была ночная сладкая свадебная песня Эльзы: «О воздух, который часто наполняют мои печальные жалобы…»
Криста остановилась и одернула меня. Это был ее голос, который доносился из граммофона внутри, сладкий, свадебный, чудесный голос Кристы. Он звонко поднялся, расправив белые крылья, и парил в воздухе, как птица, победоносная, побеждающая, освобожденная от всякого тяготения. Именно этот голос, который я знал, унес мое счастье, этот возлюбленный враг во всей его волшебной красоте. И я забыл, что он исходил из бедной игрушки, бездушного механизма, и всё несовершенство осталось далеко-далеко позади.
Пение закончилось, и гости в белом доме захлопали в ладоши.
«Это была я, Андреас, — сказала Криста, — это была я». И она снова с плачем бросилась мне на плечи. «Когда все закончится, Андреас… Когда все закончится… мое искусство было оправданием всего, что я забыла… оно было моим счастьем… оно моя сущность… когда все закончится, Андреас.»
 Я поцеловал ее и отвел влажные волосы с ее лба. Затем я проводил ее в отель. Но половину ночи я простоял перед ее окнами.
Мне вообще не следовало идти домой, дорогой друг, а присматривать за ней.
На следующий день принесли решение. Стало известно, что профессору Форстеру пришлось с грустью открыть уважаемой артистке, что ее голос пропал навсегда.
Через два часа ее нашли у подножия утеса Сан-Лоренцо среди больших валунов. Прибой играл ее белым летним платьем.
Вскоре после этого я покинул Европу».
Андреас замолчал. Луна опустилась ниже, и голубые тени легли на белый ледяной дворец финикийской Астарты. Лодка осторожно продвиглась по сверкающей глади воды между стоящими на якоре кораблями.
Андреас медленно встал: «Ты не будешь считать меня человеком без всякой культуры, — сказал он, — если при посещении моего дома найдешь у меня граммофон.»

Из: Die Kristallkugel, Vier Falken Verlag, Berlin, 1916
Tags: австрийская литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • опубликовал восемь лет назад

    Москвичи. Этнографический очерк. Численность. Точное число неизвестно, так как многие живут за пределами Москвы. Известно, что некоторые жители…

  • Спор специалистов

    Женский голос: Следующая остановка Фили. Мужской голос: Следующая остановка Тестовская. Фили поезд проследует без остановок. Женский голос:…

  • (no subject)

    Сорокалетний москвич ехал в такси. За рулем гость из солнечной республики. Москвич решил похвастаться и упомянул о своей зарплате в сорок тысяч.…

  • Чертановские чудеса

    В Чертаново лошади бродят сами по себе, по улице бегают мужики с топорами, в специальных загонах злые гоблины дерутся мечами. Страшно подумать, что…

  • От республики до империи

    — В этом магазине книги дорогие и разные дорогие финтифлюшки. — Что за магазин? — «Империя» на Тверской. —…

  • Дом со скульптурами (продолжение)

    Когда расселили два общежития из комнат в коридоре (квартире), в эти комнаты заселили по семейству, и всего в квартире оказалось двенадцать семей.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • опубликовал восемь лет назад

    Москвичи. Этнографический очерк. Численность. Точное число неизвестно, так как многие живут за пределами Москвы. Известно, что некоторые жители…

  • Спор специалистов

    Женский голос: Следующая остановка Фили. Мужской голос: Следующая остановка Тестовская. Фили поезд проследует без остановок. Женский голос:…

  • (no subject)

    Сорокалетний москвич ехал в такси. За рулем гость из солнечной республики. Москвич решил похвастаться и упомянул о своей зарплате в сорок тысяч.…

  • Чертановские чудеса

    В Чертаново лошади бродят сами по себе, по улице бегают мужики с топорами, в специальных загонах злые гоблины дерутся мечами. Страшно подумать, что…

  • От республики до империи

    — В этом магазине книги дорогие и разные дорогие финтифлюшки. — Что за магазин? — «Империя» на Тверской. —…

  • Дом со скульптурами (продолжение)

    Когда расселили два общежития из комнат в коридоре (квартире), в эти комнаты заселили по семейству, и всего в квартире оказалось двенадцать семей.…