klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Хищные птицы


Карл Ганс Штробль
Хищные птицы
Я впервые увидел этого человека у своего знакомого торговца птицами. Пока я кормил Пипса и Морица и наблюдал за веселым роем волнистых попугаев, старик, спотыкаясь, поднялся по деревянным ступеням у входа и неуверенно подошел к сложенным клеткам на прилавке. И тонкий, дрожащий голос старика спросил, И тонким, дрожащим старческим голосом спросил, привезли ли канюка.
В течение дня мы беззаботно проходим мимо многих людей, но иногда нам как будто что-то говорит при встрече: «Присмотритесь». Я получил такой намек именно в этот момент. Первое впечатление, которое старик произвел на меня, можно описать одним словом: потрепанный. Немного просторное для него, отливающее зеленоватым цветом замасленное на груди и рукавах зимнее пальто болталось на жалкой фигуре. На жалкой фигуре, болталось просторное для него пальто. Оно отливало зеленоватым цветом и было замаслено на груди и рукавах.Лицо было серым, морщинистым, как лунный пейзаж, и покрытым черными точками в глубине морщин, как будто там давно не делали тщательной чистки. Однако глаза прикрывали очки с линзами толщиной с палец, чрезвычайно чисто отшлифованными, так сильно отражающими свет, что человек за ними был полностью скрыт от глаз. Линзы очков были толстые как палец. Человек за ними был полностью скрыт, так как линзы были очень чисто отшлифованы и сильно отражали свет.
Канюк еще не прибыл, и торговец птицами предложил ему прийти в другой день, после чего старик нехотя с ворчанием вышел из магазина, так же неуверенно, как и вошел. Не знаю, почему так, но в тот момент у меня возникло странное ощущение, будто это кто-то, отмеченный судьбой, один из тех несчастных людей, которые всю жизнь идут на цепи.
— Вы обратили внимание на этого человека? — сказал торговец птицами. —  Это странный тип. Один из моих очень хороших клиентов. Но он не покупает ничего, кроме хищных птиц. Он, должно быть, собрал целый зверинец. Что он с ними делает, я не знаю, и я думаю, что с ним что-то не совсем в порядке, потому что какой разумный человек станет покупать только канюков, ястребов и сов.
И я узнал, что этого человека зовут Матиас Вейднер, он был учителем на пенсии и жил в пригороде, который все еще оставался почти сельским.
Было действительно что-то странное в контрастных отношениях между щуплым человечком и его пристрастием к хищникам, поэтому воспоминание об этой встрече оказало на меня такое влияние, что я вновь вспомнил об этом старике однажды ранней весной, когда прогулка мартовским днем привела меня в этот сельский пригород. Я шел через поля, по размокшим тропинкам, которые при каждом из моих шагов мягко пружинили, между низкими домами, из которых иные были покрыты соломой. Когда я шел вдоль голой стены одного двора, у которой во многих местах отслоилась штукатурка, напоминая лицо после кожного заболевания, я услышал хриплое карканье и крики в несколько голосов. И тут же возник образ бедного человечка с серым лицом, в очках толщиной с палец. Я ни на минуту не сомневался, что он должен жить здесь поблизости. Кучка земли дала мне возможность заглянуть во двор за стеной. Я не ошибся: я увидел перед собой его самого. Он стоял посреди заброшенного двора, по углам которого в диком беспорядке валялась всякая всячина. Небольшая конюшня и деревянный сарай рядом с длинной стороной дома и летные отверстия на крыше, казалось, указывали на то, что в прошлом здесь содержались всевозможные домашние животные. Но кровля из дранки на конюшне была помята, деревянная решетка сломана, летные отверстия были пустыми и мертвыми. Этот человек, похоже, совсем не интересовался домашними животными. Единственное, что его интересовало, были хищные птицы. Множество маленьких и больших клеток стояло и висело в этом унылом заброшенном дворе, и между всеми этими ястребами, канюками, соколами и совами старик стоял и смотрел то на одного, то на другого через ослепительно блестящие очки.
Был вечерний час, когда вороны прилетали к пригородной деревне плотными громко каркающими стаями. Они прилетали с полей и мчались в райский лес, где тысячами занимали места для ночевки. И пока они проносились над крышами, в их карканье и взмахе крыльев было смелое выражение безграничной свободы, дикая жажда жизни. И хищные птицы, запертые в своих клетках, слышали и видели черную стаю на фоне бледно-зеленого вечернего неба, и они дергались в жалостном беспокойстве, они били проволочную сетку полураскрытыми крыльями, они смотрели вверх своими скривившимися головками и отвечали на крик ворон несчастными, подавленными, жалобными звуками. Я убежден, что у животных есть душа. Что ж, душа этих бедных узников, над головами которых проходили вольные стаи ворон, была наполнена безымянной мукой, всепоглощающей тоской, которой мы, пожалуй, не имеем равной в наших укрощенных интеллектом инстинктах. А старый учитель, сковавший это множество наполненной тоской природной силы, стоял в своем потрепанном зеленом пальто между клетками и с жестоким блеском в очках переводил взгляд с одной на другую.
Я был возмущен и поспешил слезть со своей земляной насыпи, чтобы мне больше не пришлось смотреть это позорное зрелище. Но крик терзаемых птиц преследовал меня долгое время. Мне казалось, что сегодня я стал свидетелем одного из тех случаев, когда человек бесстыдно и недостойно эксплуатирует свое превосходство над животным миром. Конечно: есть большое количество зоопарков и зверинцев, в которых содержатся дикие животные. Но здесь есть цели, которые нужно уважать: наука, обучение. Было бы излишне сентиментальным жаловаться на это. Но смысл, заключенный в этом образе низкорослого человека между клетками диких красивых птиц, казался мне не чем иным, как ужасающей злобой. От всех этих впечатлений и мыслей в сердце закралась сильная ненависть. И в то же время человек, к которому была направлена ​​эта ненависть, превратился в проблему, решение которой было для меня важнее, чем я хотел себе признаться. Я вернулся на постоялый двор и попытался узнать о его характере и странном хобби. Но о нем знали не намного больше того, чем знал я сам. Он поселился здесь несколько лет назад, ни с кем не общался и считался ненормальным. Это все.
Мое желание разобраться в странностях этого человека только усилилось из-за встреченных трудностей, и в течение весны я устраивал прогулки таким образом, чтобы еще несколько раз отправиться в пригород. Но я нигде его не встретил, и когда я поднялся на земляной холмик, чтобы посмотреть через стену, все, что я увидел, был заброшенный, пустой двор. Я уже освоился с мыслью никогда больше снова не встречаться с этим человеком, потому что он, возможно, страдает от хронический, возможно, смертельной болезни. Однако одним майским вечером нас свела случайность.
Я стоял на улице и наблюдал за дракой между подростками. Они бились так, что волосы у них летели прочь, и я этому радовался. Я всегда рад хорошей, честной, энергичной борьбе. Внезапно, когда ребята достигли апогея в своей драке, фигура, укутанная в странное одеяние с капюшоном, приковыляла к дерущимся и подняла палку. И злобный тонкий голос проворчал:
— Вы разойдетесь, гнусная банда… стоп, я говорю, стоп… в противном случае я добьюсь, чтобы вас посадили в тюрьму.
Мальчики стали расходиться, что-то ворча, казалось, сгорая от желания снова накинуться друг на друга, но, в конце концов, удалились; возможно, не столько из-за страха перед палкой, сколько перед укутанным в капюшон человеком.
Я присмотрелся к нему. Это был учитель Вейднер в старой шубе, которая, несмотря на весеннее тепло, была тщательно застегнута, и в толстых войлочных туфлях на ногах. Правая рука теперь снова опиралась на палку, дрожа.
— Сударь, — возмутился я, — почему вы вмешиваетесь? Почему вы не позволяете мальчикам подраться? Какое вам до этого дело?
 Сначала мне показалось, что старик меня не понял. Он бессмысленно уставился на меня, сверкая очками. Потом его лицо ожило, серые складки стали наползать друг на друга, как зловещие черви. Некоторое время он молча жевал беззубым ртом. Затем он пробормотал:
—  Что вам от меня нужно?
—  Я терпеть не могу такое вмешательство. Пусть молодые подерутся. Это сила, это жизнь, это побуждение к действию, но потом приходят старики и всегда хотят навести порядок. Было бы большим несчастьем, если бы все всегда было хорошо. Но, к счастью, на вас никто не обращает внимания. Надеюсь, что ребята теперь продолжает драку ​​на другой улице .
Уголки рта старика опустились и исчезли в клубке складок. Это было похоже на гримасу горечи и ненависти одновременно. «Да вы прямо настоящий сверхчеловек!», — сказал он. И тогда мне показалось, что из блеска очков на меня направлены два острых обжигающих луча, как от увеличительного стекла, которое казалось достаточно сильным, чтобы прожечь дыры в моей одежде и коже: «Теперь я вспомнил», —  добавил он, — вы тот человек, который смотрел через стену моего двора несколько недель назад, до того, как я снова заболел».
Итак, он заметил меня: хорошо. «Да! — поспешно сказал я. — И я считаю жестоким по отношению к животным держать хищных птиц в таких узких клетках и радоваться всей тоске и страданиям их неволи».
При этих словах этот человечек весь сжался, как будто от судороги. Он почти полностью исчез в его огромном зимнем пальто, и рука с палкой задрожала сильнее, чем раньше. Но когда он снова приподнял голову, новая странная перемена произошла в выражении его морщинистого лица: это уже не был злобный старик, как прежде, это был бедный, беспомощный, достойный жалости человек, который как будто из-за глубокого душевного страдания стремился добиться хотя бы небольшого взаимопонимания. И внезапно всё это осознав, мне стало понятно, что этот человек был подавлен своим одиночеством, что в течение многих лет он, возможно, носил в себе груз невысказанных слов и что он был готов довериться первому доброму встречному.
 — Я не знаю, — неуверенно проговорил он, — хотите ли вы пойти со мной. Если вы хотите пойти со мной… Я хотел бы вам кое-что сказать. Вы, пожалуй, удивитесь, что я — вам, совершенно мне незнакомому…
—  Нет, пожалуйста, — сказал я, —  думаю, я вас понимаю. Я пойду с вами.
При этом я даже не предполагал, что я и есть особо надежный вызывающий доверие человек. Я был только уверен, что я оказался первым добрым встречным, оказавшимся там в нужный момент.
 Старик ковылял рядом со мной на своих нескладных опухших ногах. «Я был болен, — задыхался он, — снова приступ подагры. В тот вечер, знаете ли… Я был на улице в легком сюртуке, там я простудился. Эта проклятая весна, снова и снова… Хоть бы вообще не было весны».
Мы подошли к его хибарке. Старик провел меня через неухоженный двор, через полутемный коридор и толкнул дверь в комнату. Это была довольно большая комната, в которой были только клетки для птиц. Множество птичьих клеток наставлено от пола почти до потолка. И в каждой клетке по одной пойманной хищной птице, —  совы, соколы, ястребы, два стервятника с голой шеей и в самой большой зеленой проволочной тюрьме у окна даже могучий беркут. В этой комнате уже темнело, и птицы, видимо, уснули. Но как только мы вошли в комнату, все снова пришло в движение. Птицы начали передвигаться на своих насестах, дико и беспокойно взлетая и крича друг на друга от страха и гнева. При виде старика, казалось, в них одновременно пробудился общий инстинкт отчаянной защиты и яростной враждебности. Это был крик измученного существа по адресу своего мучителя. Только орел оставался неподвижным; его клетка была самой маленькой из всех по размеру животного и плотно охватывала его со всех сторон. Я никогда не забуду выражение глаз птицы, когда к ней подошел старик. Это были большие желтые глаза с черными зрачками, и ни один человеческий глаз не смог бы выразить яснее такую ​​ужасную, неудержимую ненависть, чем взгляд этой пойманной хищной птицы. Весь его разум, его дикий, дерзкий напор природы, делающий для нас это животное символом королевской свободы, превратились в ненависть.
Старик поднял трость и, прежде чем я понял, что он замышляет, провел по прутьям всех клеток, до которых  мог до достать, так что трость с грохотом проехала по проволоке. Вокруг раздавалось биение крыльев, визг, крик, адский шум, на который старик ответил ухмылкой. Затем он внезапно воткнул свою палку между прутьями орлиной клетки с палец толщиной и ударил орла по правому крылу. Орел немного покачнулся, но тотчас же снова спокойно уселся на свой шест, и только ненависть горела в его желтых круглых глазах.
— Сударь! — вскрикнул я с негодованием. — Прекратите. Зачем вы мучаете животных?
Тогда он бросил палку на землю и закричал своим отвратительным старым голосом, в котором в этот момент было что-то птичье: «А жизнь? Господин! Жизнь? Что с нами делает жизнь? Разве жизнь другая?»
Воцарилась тишина. В тот момент я не знал, что сказать, потому что ответ, что мы просто должны быть более милосердными, чем жизнь, показался мне в тот момент немного глупым. Старик, однако, укрылся назад в шубу, и только в клетках вокруг слышалось тихое щелканье и бормотание птиц, которые теперь постепенно успокаивались.
Старик медленно поднял голову из-под шубы и заговорил. Он не предлагал мне сесть, он не проводил меня ни в какую другую комнату в доме, как будто то, что нужно было сказать, можно было сказать только здесь, среди клеток с пойманными хищными птицами. И он стоял передо мной и говорил, даже когда уже стало настолько темно, что он стоял в темноте как тяжелая, бесформенная масса, с последним странным свечением на его лысой голове, которое напоминало фосфоресценцию костей. И поэтому он стал для меня не чем иным, как только голосом, голосом из тьмы.
— Да, это жизнь, господин, видите? Вы говорите, что я мучаю этих птиц. Я хочу вам кое-что сказать… А я? Как со мной жизнь обошлась? Вы думаете, я никогда не был молодым? Я тоже получал затрещины на улице. Посмотрите на меня: что я собой представляю? Бедный, больной, перекошенный человек, с  ногами, искалеченными подагрой, с глазами, которые нуждаются в лупе, чтобы хотя бы мельком разглядеть вещи. Но когда-то я был стройным и здоровым, как вы, и обладал всеми инстинктами этих диких птиц. Не бойтесь, что я расскажу вам историю долгой жизни. Все жизненные истории построены по двум схемам. Либо по образцу триумфа, либо по образцу поражения. Сумма энергий жизни всегда одинакова. Если где-то есть великий человек, наделенный огромными силами, он черпает эти силы из сотен тысяч других жизней и рисует для них нисходящие кривые.
Он ненадолго замолчал, и тишина угрожающе колотила по моему сердцу. Затем старик продолжал в темноте, таинственно, как некий жрец, как будто он открывал высшую мудрость адепту: «Видите ли, господин мой, я был молод, когда явился Бисмарк. Что ж — я знаю: я один из сотен тысяч людей, которые пожертвовали жизнью, чтобы отдать ее ему. Наша сила влилась в него, и я был так же необуздан и жаждал свободы, как эти птицы. Меня посадили в клетку. Вы думаете, что я стремился к мученическому венцу учителя? Я хотел быть совсем другим: офицером! Сегодня нельзя сказать, что я осмеливался подумать об этом. Свобода передвижения, смена гарнизонов с постоянно новыми условиями, средневековый дух товарищества, ночные учения и маневры, что является лишь препятствием для продвижения во всех других профессиях, ярко выраженная мужественность, представленная как идеал, придающая всему решимость. Но мой отец был демократом и ненавидел солдат, и даже если бы его неприязнь не была такой сильной, его средства не позволили бы даровать мне эту карьеру. Он часами проповедовал мне лекции о благородной профессии народного просветителя, о светлом будущем, о духе свободы, который распространяется через учителя. В то время я был уже достаточно проницателен, чтобы уловить настоящий смысл этих громких фраз, желание обеспечить  меня профессий как можно скорее, чтобы я не оставался надолго в его кармане и по возможности, мог поддержать его. Я убегал три раза, господин, чтобы спастись, ночью в лес, со старым пистолетом и куском хлеба. Я был полон решимости стать разбойником и отправиться в Россию. Они снова и снова меня ловили и возвращали назад. Я не избежал своего призвания и стал учителем. Мой отец умер, когда я уже стоял перед своими первоклассниками. Моя мать, красивая женщина, снова вышла замуж через год после его смерти, на этот раз за человека с небольшим состоянием, которому не нужно было рассчитывать на мою поддержку. Теперь я почувствовал, что мои крылья снова вырастают, мои глаза потеряли шоры и снова стали смотреть по сторонам. И тогда мне невероятно повезло. Ранее я случайно познакомился с одним ученым, которому теперь было поручено возглавить экспедицию в Бразилию за государственный счет. Он знал о моем неудержимом желании путешествовать и посоветовал мне поехать с ним в качестве научного ассистента, таксидермиста и препаратора, потому что в свободное время я получил в этих профессиях квалификацию. Мое блаженство было неописуемым. Мы должны были сесть на корабль в Триесте. Утром в день отъезда меня отозвали телеграммой. Мой отчим внезапно умер, мама осталась брошенной, потому что оказалось, что небольшое состояние ее второго мужа было утрачено из-за неудачных биржевых сделок. Экспедиция прошла без меня, и мне снова пришлось стоять перед школьными партами и играть роль учителя, чтобы содержать и себя, и маму. Но я могу сказать вам, что я чувствовал эту чужую жизнь, которая цеплялась за мою, как ноша, которая притягивала меня обратно на землю. Это была жизнь моей матери, но я желал, господин, чтобы она не длилась так уж долго, в это время тяжелейших мучений ко мне присоединилась душа, в которой я нашел утешение. Бедная девушка, преданная мне, способная терпеть мои угрюмые причуды, любившая меня, несмотря на мою жестокость. Ничего не просила, всегда давала, а я привык брать. Через несколько лет моя мать умерла, и — вы найдете это отвратительным, но правда в том, что я радовался своей свободе. Как и тогда, когда я должен был поехать в Бразилию, мир был полон для меня новых путей. Хотелось расстаться с любимой, не попрощавшись. Но как будто она знала, она, которая до сих пор хранила молчание и никогда не предъявляла претензий, начала говорить. До сих пор она на меня не давила, потому что было естественно, что я был вынужден поддерживать мою старую мать, но теперь было так же естественно, что я на ней женюсь. Она заслуживает этой благодарности за свою давнюю преданность — и еще она чувствует себя матерью. Я стиснул зубы, когда услышал, как дверь снаружи захлопнулась с таким сильным ударом. Но я хотел остаться честным парнем и женился на ней. Теперь на меня снова легла чужая жизнь, и вся любовь не могла отнять у меня уверенности в том, что где-то была светлая даль, которая всю мою жизнь звала меня, чтобы дать мне свободу. Я привык ко всем формальностям брака, но внутри меня была тоска. У нас было трое детей, и иногда я пытался убедить себя, что это долг, цель и исполнение моей жизни. Несколько лет назад умерла моя жена. И вскоре после этого, в течение недели, мои трое детей, все трое страдали той же заразной болезнью. Такой оказалась цель моей жизни: отказаться от свободы и увидеть смерть тех, ради кого я отказался. И теперь, когда все оковы пали, было уже слишком поздно, как ни сильна и неудержима была моя душа, мое тело потеряло свою энергию за десятилетия борьбы. Я посмотрел на себя и был потрясен, увидев, что стал тем, кем вы меня знаете. Подагрический старик, глаза которого видят только через самые сильные очки…
Эта неудержимая жалоба на жизнь, доносящаяся из тьмы, была ужасной, как река в подземном мире, наполненном разбитыми надеждами, убитыми желаниями, трупами смелых мыслей. И в этом ледяном дыхании бессмысленности я хотел защитить себя, я хотел противостоять чему-то, чтобы я мог снова услышать свой собственный голос и убедить себя, что на свете есть что-то еще, кроме мрачного отречения. Я сказал: «Теперь я понимаю, почему вы ненавидите молодость, почему вы хулите весну».
Мне навстречу подул как бы режущий острый ветер: «Теперь вы понимаете… теперь вы понимаете, почему меня окружают пойманные хищные птицы? Это моя месть. Воля к жизни, эта тусклая изначальная основа бытия, всегда присутствует во всем, она всегда одинакова во мне, в вас, во всех миллионах людей и всех животных, и чем больше силы и гордости в человеке или животном, тем в нем более жестокая воля к жизни. Я держу этих сильных и гордых птиц, я лишаю их свободы, как судьба лишила меня моей. Я забираю часть  силы из воли к жизни, и поэтому ее будет не хватать в другом месте, где она нужна, потому что она одна во всем. Возможно, однажды какой-то великий человек почувствует в себе странную слабость и не сможет завершить важное дело, возможно, завтра на вас нападет болезнь, и это потому, что эти птицы сидят в клетках и у них отнята сила жизни. Если бы я был римским императором, я бы заключил в тюрьму сотни тысяч людей, а если бы я был миллионером, я бы поймал всех диких животных. Я бедный учитель, и моя месть касается всего лишь нескольких диких птиц. А теперь идите, господин, и вспомните обо мне, когда ваш план пойдет прахом или когда не сбудется ваше желание».
Голос старика стал резким и пронзительным; мне казалось, что его глаза светились, как у животного, сквозь тьму. Птицы снова забеспокоились и тихо в испуге хрипели, как будто от кошмаров.
Я ощупью пробрался назад и через коридор вышел из дома. Надо мной было высокое ночное небо с мерцающее звездами, похожее на купол собора, прикрепленный к колоннам из черного мрамора. Над городом царил мерцающий свет, как красноватое облако, сотканное из отражений бесчисленных источников безмятежности и радости. Когда я вышел из палисадника, тесные объятия двух темных фигур, пары влюбленных, развязались, и теперь они, взявшись за руки, уходили от меня в глубокую тьму. Только в это мгновение дрожь жалости сломила оцепенение моего ужаса. Я посмотрел вслед паре любовников: «Тщетно, — тихо сказал я сам себе, — даже эта последняя попытка возыметь желание быть сильнее жизни — это тщетно».
Из: Die Kristallkugel, Vier Falken Verlag, Berlin, 1916
Tags: австрийская литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments