klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Божий суд


Карл Ганс Штробль
Божий суд
Из всех дней недели маленький Тони меньше всего любил субботу. Это был день, когда отец в сумерках приезжал с фабрики, где он работал всю неделю и которая находилась так далеко от города, что он мог приехать домой только на воскресенье. Не то чтобы Тони не любил своего отца. Но отец приносил с собой такой неприятный запах, он был таким грязным и потным, и при взгляде на его руки сразу вспоминаешь огромные жужжащие машины, которых Тони сильно боялся с тех пор, как однажды был на прядильной фабрике со своей матерью.
 Однако это было бы не самым худшим. Потому что, когда отец был какое-то время был дома, умывался и переодевался, неприятный запах исчезал, а его руки становились совершенно другими и больше не напоминали о машинах, которые в его страшных снах были жестокими силами судьбы и во власти которых, как он чувствовал, была его жизнь.
Но оставалось кое-что еще. И это было плохое настроение, в которое отец почти всегда впадал, когда был дома какое-то время. Тони знал, что мать с нетерпением ждала субботнего вечера, в который должен был придти отец. А еще отец приходил очень довольный и как бы с песней на устах. Но едва эта пара оказывалась наедине, как начинались терки, как дерево о дерево, упреки, потом пререкания, переходившие в громкую брань.
Тони сохранил из содержания этих ссор только требование матери, чтобы отец женился на ней, а отец отказывался это делать. В его голове застряла одна фраза, которую однажды сказал отец и которую Тони долгое время не мог понять. Вот она: «Ничего умножить на ничего дает ничего». Хотя Тони не был уверен в его значении, простое звучание этой фразы казалось ему самым безрадостным, что он когда-либо слышал. Из этих пререканий между отцом и матерью Тони сформировал необычное представление об понятии брака. Это было похоже на врата, через которые нужно пройти, чтобы оказаться в другом мире, который был намного более прекрасным и дружелюбным. У отца был ключ к этим вратам, но он отказывался вручать его.
Случилось так, что когда однажды разгорелась такая ссора, отец сбежал и не вернулся домой до воскресного утра. Затем он лег спать и проспал до вечера. Мать тихонько ходила и плакала про себя. Затем для Тони все было покрыто серым покрывалом, похожим на то, которое он когда-то видел на всей мебели в гостиной овдовевшей майорши на первом этаже. Ибо он любил свою мать и поддерживал ее в глубине души, по-детски полагая, что все матери имеют право войти через эти врата.
И он должен был согласиться с соседкой, которая была его убежищем зимой и в дождливые дни. Мать ходила стирать в дома других людей, а Тони много оставался один. Летом он бегал по улице, а в холодное время года или в непогоду убегал к соседке, которая позволяла ему посидеть на своей кухне, где было темно, но хотя бы тепло. Ну, и эта соседка обычно говорила: «Твой отец плохой человек, Тони, он не выполняет свой долг перед твоей матерью». Тони знал слово «долг» из «Отче наш», где говорится о должниках, и он знал, что это что-то серьезное и строгое, от чего никто не должен уклоняться.
Важность брака для Тони только возросла, когда он поступил в школу и попал из царства фантазий в неумолимость реальности. Тони внезапно столкнулся с открытием, что все остальные дети имеют ту же фамилию, что и их отец, в то время как его звали по фамилии его матери. На дерзкий вопрос мальчика учитель скривился, а затем кратко объяснил, что это потому, что отец Тони не женился на его матери. Тони теперь нес осведомлённость других как бремя, и ему пришлось терпеть их насмешки.
Однажды в субботу в город прибыл канатоходец. Зеленый фургон тащили две грустные клячи, кивая головой,  по ухабистой мостовой главной площади, остановившись перед старой чашей фонтана с бешено движущимся Нептуном. Тони увидел  их из окна комнаты своих родителей, которая находилась под крышей трехэтажного дома. Он немедленно сбежал вниз, чтобы увидеть поблизости то неизвестное, которой прибыло.
Но когда он протиснулся к фургону, там уже стоял полицейский и кричал на людей. Здесь, посреди главной площади, останавливаться не разрешено, и они должны вынести свой хлам за пределы города. Затем один из двух мужчин снова сел на козлы, благословил кнутом лошадей, и фургон с грохотом поехал в сторону Винер-Гассе. Тони с целой толпой любопытных последовал за ним.
Но на углу Винер-Гассе отец поймал его. Он казался в плохом настроении, обнял большим кулаком ручку мальчика и, не говоря ни слова, потащил его прочь. Тони с тревогой посмотрел на этого беспощадную руку, тыльная сторона которой была покрыта шершавой щетиной, он ощущал вспотевшую внутреннюю поверхность и с горечью думал о ссоре, при которой ему теперь придется снова присутствовать.
Спор действительно не заставил себя долго ждать. Один из рабочих с фабрики уехал в Америку год назад, и сегодня было вслух зачитано его письмо, в котором эмигрант рассказывал, как сильно она его поразила и что теперь он зарабатывает в десять раз больше, чем он мог заработать дома. Отец увидел впереди широкую улицу, которая, как он знал, однажды приводит к большому павильону, и он не мог пройти по ней, потому что чувствовал, как его сдерживают. Он был закован в наручники и парализован. Мать же сегодня была на исповеди и принесла с исповеди серьезные сомнения и угрызения совести, вся ее жизнь была отмечена клеймом греха и стыда. Священник пригрозил отказать ей в отпущении грехов в следующем мае, если к тому времени ее жизнь не будет в порядке. И теперь она особенно беспокоила отца в тот момент, когда последний был чувствителен к малейшему напоминанию о его связанности.
Тони видел ужасный исход, подобный черному облаку. Он почти физически чувствовал, как слова становились все грубее и острее, он знал эти нахмуренные брови, это отведение взгляда, эту вздутие на лбу как дурные предзнаменования в отце. По его телу прошла дрожь. Он не мог этого выдержать, ему пришлось уйти.
Тихо, незаметно для ссорящихся, он ускользнул из дверей. Он остановился на главной площади и посмотрел на зеленое небо. Слова, которые он слышал, все еще оставались в нем. Одно слово качалось особенно сильно и ярко: Америка! Тони смотрел на зеленое вечернее небо. Он представил себе бесконечные леса, неизмеримые равнины с зубчатой ​​стеной черных фабрик на краю. Впервые он не был на стороне матери. Было что-то в нем, что сблизило его с отцом, робкое понимание, общая тоска.
Прошел старый Лебволь с пачкой плакатов под мышкой, горшком для клея и кистью. На следующем углу улицы он со знанием дела выбрал удобное место, затем осторожно приклеил красный плакат на стену. Тони встал позади него и начал читать по слогам. Итак, канатоходец все-таки получил разрешение дать представление. Тут говорилось, что Ричард Ричардсон, известный как летающий человек, пройдет по главной площади по натянутому тросу завтра в 11 утра в воскресенье. А внизу было: «Прогулка по воздуху. Я пронесу по тросу любого, кто согласится на это, на моей спине. Приглашаются все. Совершенно безопасно. Плата пять гульденов.»
У Тони внезапно возникло желание увидеть канатоходцев еще сегодня, зеленый фургон, проехавший по свету, этот кусок чужеземного мира, внезапно попавший в старый город. Он побежал по Винер-Гассе, по мосту и с другой стороны горы снова вверх до гостиницы «Солнце», где на лугу остановился зеленый фургон канатоходцев. Труппа состояла из двух мужчин, двух женщин и множества детей разного возраста. Они разожгли огонь под большим котлом полевой кухни, и пламя задорно лизало почерневшие стенки котла; Время от времени одна из двух женщин поднимала крышку, добавляла горсть ингредиентов в кипящую воду или перемешивала ее большой деревянной ложкой. Мужчины ухаживали за лошадьми, а дети играли между колесами телеги, как щенки. Все происходило так естественно, как будто эти люди были одни где-то на пустынном лугу, а не среди людей, изумленно и с любопытством взиравших на них. Видно было, что они привыкли к выражению удивления со сторон бюргеров, к этому показному превосходству местных жителей, за которым скрывается немного мучительной зависти. Они оставались спокойными, их не трогали насмешливые взгляды и негромкие замечания, они были одинаково равнодушны и к жалости, и к враждебности.
Тони Мелихер думал, что, должно быть, очень приятно объезжать весь мир в зеленом фургоне, добраться, может быть, до Америки, каждый вечер в другом городе; потом расположиться лагерем, развести костер под чайником и привычно воспринимать то, что люди пялились на них.
Два мальчика, стоявшие недалеко от Тони, заговорили о нем.
 «Слышь, Тони здесь, — сказал старший, —давай-ка, сбросим его в канаву.»
«С него будет достаточно, когда придет в школу в понедельник, — ответил другой, — мне интересно, какое наказание он получит».
«Ну,  — убеждал тот, что постарше, — что нам это даст, может, он сумеет оправдаться… лучше, если мы сами его побьем».
Но когда двое мальчиков пробились между ног взрослых к тому месту, где был Тони, его уже там не было. Он заметил своих врагов и теперь сидел в кустах бузины на склоне. Он не боялся их и осмелился бы сразиться с ними обоими, но можно было предвидеть, что один из взрослых вмешается в драку и поступит с Тони несправедливо. Само собой разумеется, что с ним всегда поступали несправедливо. Только сегодня, после школы, эти двое издевались над ним, а затем напали на него. Но когда он защищался, пришел учитель и пообещал ему наказание в понедельник.
Со своего места в кустах бузины Тони видел весь лагерь канатоходцев. Он чувствовал, как огонь горит двумя крошечными светящимися точками в глубине его глаз. Вид врагов напомнил ему о наказании, которое его ждало в школе. Теперь от этого было невозможно избавиться мысленно. Это горело где-то в его теле, как огонь в воспаленных глазах.
Тони долго сидел в кустах бузины, пока все любопытные внизу не разошлись и пока канатоходцы не стали собираться убрать лагерь. Затем он вышел и направился прямо к одному из двух мужчин. «Чего ты хочешь, малыш?» — удивленно спросил тот, когда Тони остановился перед ним.
Тони уже давно подготовил нужные слова и думал, что они уже готовы у него на языке; но внезапно он не мог ничего сказать. Наконец он проговорил: «Не могли бы вы как-нибудь меня использовать?»
«Подойди-ка сюда, Венцель, — позвал этот человек своего товарища. — Тут есть кто-то, кто хочет вступить в нашу труппу. Я думаю, первый номер, а?»
Второй канатоходец был высоким худым человеком с желтым лицом. Он заразился малярией на побережье и не мог от нее избавиться. Он подошел, встал перед Тони и внимательно посмотрел на него. Затем он рассмеялся. «Что ты умеешь?» — спросил он. «Я могу только стоять вверх ногами и ходить на руках. Но я могу научиться всему», — у Тони было смутное представление о том, что такие команды канатоходцев вербуют маленьких мальчиков и обучают их трюкам. Он был готов к тому, что все его конечности будут вывернуты и он подвергнется голодной диете для достижения своей цели.
Вся труппа обратила внимание на происходящее и подошла ближе. Дети стояли вокруг чужого мальчика и насмехались над ним.
У длинного канатоходца были странные тусклые, лихорадочные глаза, пристально смотрящие на мальчика. Тони казалось, что на него смотрит сама смерть. Но потом мужчина снова улыбался. «Нет, мой милый, — сказал он, — это не так, как ты думаешь. Такое случается только в разбойничьих историях. Полиция обязательно будет нас преследовать. И потом… взгляни на нашу труппу. Девять человек. Все свои. Если они сломают себе кости, это никого не касается. Что нам с тобой делать? Мы в тебе не нуждаемся».
Тони Мелихер печально удалился. В этот час он действительно возлагал все надежды на эту единственную возможность. Внезапно вспыхнувший свет снова погас.
Было уже очень поздно. Улицы были такими безрадостными, фонари горели очень тускло, а у ворот домов было угрожающее, зловещее выражение.
Когда Тони вернулся домой, он обнаружил все так, как и ожидал. Отец ушел, а мать сидела в темной комнате и плакала. Она не спросила, где был Тони, просто заплакала сильнее, когда услышала его шаги.
Через некоторое время она встала и включила свет. Тони увидел, что ее блузка на плече разорвана, а левая щека распухла. Пёстрая стеклянная ваза, купленная отцом на прошлой ярмарке, лежала разбитой возле печи.
 «Отец снова пошел в пивную», — мать причитала, ей нужно было кому-то рассказать о своем несчастье, —  «теперь он пропьет все деньги. Завтра у нас ничего не будет… Сегодня я заплатила за квартиру… О боже!»
Тони молчал и не пытался утешить мать. Он не мог с ней согласиться. Он думал, что ей следовало оставить отца в покое.
Он думал всю ночь напролет, лежа в своей постели, которая была сделана в ящике старого дивана. Узкая кровать, в которой ты ударялся локтями, если хотел повернуться. Но мыслям это не мешало, они качались и преодолевали тесноту. Америка ярко сияла, и отец стоял перед этой картиной, слегка наклонившись вперед, как будто всматриваясь вдаль. Затем он услышал, как мать снова тихо плачет, и он подумал, что отец груб и жесток, если заставляет ее так страдать и не исполняет ее желание.
К утру Тони услышал шаги отца по деревянной лестнице старого дома. Чтобы ему добраться наверх, потребовалось время. Тем временем Тони вылез из ящика и проскользнул в кухню, чтобы умыться.
Отец между тем ворвался в соседнюю комнату. Кресло рухнуло на пол. Испуганный и укоризненный голос призывал его успокоиться, а отец наперекор громко шумел. Потом стало немного тише… Затем снова раздался укоризненный голос…
 «У меня нет денег, — сказала мать, — ты не думаешь о нас. Теперь мы должны снова питаться воздухом».
 «Я должен думать только о тебе, да? И никогда обо мне, да?» Тони сам почувствовал, как перехватило горло, когда он услышал резкий звук этих слов. Каждое слово было как бы окутано шкурой, короткие ворсинки которой впивались в ​​горло. Но все же Тони не отвернулся от отца, как обычно, когда тот приходил из душного воздуха пивных.
«Да… сначала выгоняешь меня из дома… потом хнычешь… Может, мне стоит послушать тебя… твои дурацкие истории о женитьбе, а? Мне это надоело. Во всяком случае, мне все надоело. Если бы не ты и сын, я бы поехал в Америку. Никто не мог бы меня остановить.» Ботинок ударился о кровать. «Я тоже собираюсь в Америку, имей в виду…  Я еду… Я хочу это увидеть».
Тони выскользнул из комнаты, спустился вниз по лестнице и спрятался за рулоном тряпья в вестибюле. Там он сидел и думал. Здесь было что-то новое, что-то ужасное. Если бы не он, отец мог бы поехать в Америку и стать там богатым человеком. Это понимание пришло к ребенку. Прикосновение к душе, которую он раньше не знал. Было горько осознавать себя препятствием на пути отца, но в то же время он испытывал чувство гордости, потому что он не был ничем, он что-то значил, и что-то зависело от его решения. Отец очень обижал Тони, но, тем не менее, мальчик любил его больше, чем когда-либо.
После того, как Тони некоторое время просидел за рулоном тряпья, ученик пекаря ударил каблуком о входную дверь. Сонный привратник вышел из своей подвальной комнаты и открыл дверь. Через пять минут Тони смог покинуть дом незамеченным.
Яркое утреннее солнце бросало свои лучи на широкую площадь. Во всем были волшебные цвета: серебристый и розовый. Тони шел по улицам, словно по новому миру. Ему казалось, что все изменилось, и он не мог сориентироваться. Он заметил много вещей, которых раньше не замечал: расположение брусчатки поразило его странной четкостью. Тот факт, что вывеска трактира «Веселый тиролец» висела криво, казался таким замечательным, что он ненадолго остановился и уставился на нее. Затем его взгляд скользнул по рекламному щиту в углу и задержался на красном плакате канатоходца. Ричард Ричардсон, чье настоящее имя было Венцель и чьи глаза были такими жуткими.
И Тони внезапно понял, на поиски чего он вышел. Это то, что беспокоило его всю ночь и выгнало его на улицу утром. Призыв, выраженный словами, приглашение, которое призывало к решению. Тони нравилось объяснять свои решения случайным божественным намеком, он пытался прочесть в нем будущее. Любое событие на дороге можно истолковать как пророчество. Тони мог решить, делать или не делать что-то, в зависимости от того, кто следующий свернет за угол —  мужчина или женщина.
Он хотел, чтобы был божий суд. Божий суд. Если он благополучно переберется по канату на спине канатоходца, то он покажет, что он не боится и знает, как противостоять опасностям, и поэтому он заслуживает того, чтобы его взяли в Америку. Но если ему не повезёт, то все кончилось и, по крайней мере, он больше не будет препятствием на пути отца.
Тони почувствовал глубокое умиление самим собой. Он плакал от счастья из-за своего героизма. Сначала он подумал было на всякий случай оставить родителям письмо, может быть, еще написать несколько слов учителю. Но затем он отказался от этой мысли, потому что, предавшись ненадолго печальным предчувствиям смерти, он снова уверенно стал надеяться на хороший исход.
Итак, время шло, и в восемь часов он был на лугу за гостиницей «Солнце». Канатоходцы уже вышли из своего зеленого фургона, и Ричард Ричардсон с помощью другого мужчины нагружал скрученный канат и большую защитную сетку на повозку.
Тони нерешительно подошел.
Канатоходец поднял глаза и засмеялся, увидев мальчика. «Это не дает тебе покоя, не так ли? — сказал он. — Ты бы хотел стать канатоходцем».
Тони твердо посмотрел ему в глаза: «У вас уже есть кто-то, кто согласится на то, чтобы вы его пронесли?» —  спросил он.
«Нет, похоже, что в вашем городе нет великих героев. Никто не xoчет этого».
Тони некоторое время молчал, а затем сказал: «Я хотел бы, чтобы вы перенесли меня по канату».
Мужчина удивленно взглянул мальчику в глаза. «Ты… что это тебе пришло в голову? Можешь сразу идти домой. Из этого ничего не выйдет».
Тони робко приблизился. «Я прошу вас, — умоляюще сказал он, — я прошу вас, возьмите меня с собой… Я прошу вас». Для этого первого порыва можно было привести множество причин, которые подтвердили его решение. Это приключение дало бы ему потрясающее превосходство над одноклассниками. Никто больше не осмелился бы смеяться над ним. Он был бы одним из признанных лидеров в классе, и, возможно, он даже избежал бы наказания, которое ожидало его завтра.
Канатоходец нерешительно посмотрел на мальчика. «Что твой отец скажет по этому поводу? Он набросится на меня… Нет, тогда об этом не может быть и речи! В конце концов, меня еще и посадят…»
«Нет, отец разрешил это, он сам послал меня сюда», — солгал Тони. Неважно, как он достигнет своей цели, если только он ее достигнет.
«Так — кто твой отец?» — спросил канатоходец.
«Заводской рабочий».
« А твоя мать? »
« Она прачка.»
«Это пять гульденов, Венцель, — сказал другой мужчина, — возьми его с собой!»
«Тебе придется принести домой пять гульденов, а?» — он повернулся к Тони.
«Да!»
«А  ты совсем не боишься?» — спросил Венцель. «Ты совсем не боишься упасть?»
«Нет».
«Ну тогда — хорошо. Пойдем со мной!»
Свершилось. Тони, отступив назад с бьющимся сердцем, наблюдал, как люди продолжают нагружать тележку. Эффект его героического решения был уже виден: дети труппы, которые еще вчера издевались над ним, теперь смотрели на него совершенно другими глазами и относились к нему почти как к своему.
Когда глава труппы закончил свою работу, он повернулся к Тони: «Мы сейчас едем в город и натягиваем канат, а ты оставайся здесь, пока все не будет закончено. Я знаю, что смотреть за приготовлениями плохая примета. Легко впасть в беспокойство и тревогу. В половине одиннадцатого вы придете вместе с женщиной».
Затем двое мужчин запрягли лошадей в повозку и уехали. Дети, за исключением двух младших, которые еще не могли ходить, ушли следом за ними.
Тони остался у зеленого фургона. Сначала две женщины не обращали на него внимания; они были заняты мытьем посуды и готовкой обеда. Снова появились любопытные, встав кругом. Тони стоял очень близко к зеленому фургону, чтобы было видно, что он имеет право быть здесь. Когда на башне приходской церкви пробило десять часов, одна из женщин на время исчезла в фургоне, а затем вернулась в своем ярком воскресном платье. На ней был зеленый корсаж и короткая красная юбка. Тони восхищенно посмотрел на нее. Она была большой и сильной, а лицо ее было все в оспинах.
«Так ты совсем не боишься?» — спросила она, подходя к Тони. «Нет», —  сказал он, глядя на нее. Она ему очень нравилась в ее ярком платье, пробудив у него впечатление очень далеких стран.
Женщина что-то крикнула другим на том непонятном, но приятном языке, на котором они говорили друг с другом все утро. Затем она наклонилась и поцеловала Тони в лоб. Его переполнила глубокая благодарность за это нежное прикосновение.
Когда они добрались до главной площади, было почти одиннадцать часов. Все было черным от людей. Высоко над их головами канат протянулся через всю ширину площади от третьего этажа мавританской аптеки до дома напротив — и этот дом напротив был тем, под крышей которого жили родители Тони. Тони застыл на месте. Его первой мыслью было спастись, убежать, спрятаться. Ужасно, что как раз этот дом был выбран. Но затем к нему вернулась отчаянная храбрость. Если он отступит сейчас, то окажется, что он ни к чему не пригоден и труслив, и тогда ему придется мириться со всеми насмешками своих врагов. И Америка была потеряна навсегда.
Он отбросил все сомнения и вошел в подъезд мавританской аптеки, где его уже ждал Ричард Ричардсон. Канатоходец был одет в яркое трико из ткани, тесно облегающей грудь и ноги, и такой тонкой, что можно было видеть сильные мышцы. Поверх него были надеты зеленые шорты и синий жилет. Эти яркие цвета выделялись на фоне элегантного зала мавританской аптеки с обшивкой стен из коричневого дерева, они распадались на тысячи кусочков в свисающих стеклянных призмах потолочных люстр.
Тони с трепетом огляделся в этом тихом закрытом зале аристократического дома и задумался. Его всегда так привлекали две вещи, которые ставили этот дом в центр героического круга мыслей о покорении и успехе. Это диковинный запах лекарств и специй, который поражает человека, проходящего мимо открытой двери. А еще была блондинка, которая всегда была одета так же опрятно и аккуратно, как большие куклы, когда их достают прямо из коробки.
Запах там был, он был таким гнетущим в груди, казалось, будто он проталкивался через все поры кожи в теле. И блондинка тоже была там. Она стояла на первом этаже дома перед стеклянными дверьми, задрапированными белой занавеской, и широко раскрытыми глазами наблюдала, как канатоходец и Тони в сопровождении нескольких мальчиков из труппы проходили мимо нее. Сердце Тони колотилось. Он чувствовал своеобразный ритм сердечных ударов: «По канату —  по канату!» И в этот момент ему показалось, что он всё это делал для блондинки. И как будто исход его затеи должен был решающим для чего-то, что было связано с этой девушкой.
Они поднялись на чердак, и тогда Тони увидел, что канат протянут через люк и прикреплен к балке. Ричард Ричардсон протер подошвы своих ботинок порошком, затем проверил еще раз узел каната. Тони стоял рядом и смотрел на него так, словно все это его не касается.
«Готово, —  сказал канатоходец, —  когда мы выйдем, закрой глаза. И ты не должен открывать их снова, пока мы не доберемся до места. Понятно? Если ты откроешь глаза раньше и начнешь дёргаться, с нами будет все кончено».
Тони пообещал, что он будет держать глаза закрытыми. Затем канатоходец вылез из окна в крыше, и Тони немедленно последовала за ним. Он увидел за краем крыши часть заполненной людьми площади. Ричард Ричардсон опустился на колени и взял Тони на плечи. Мальчики вручили ему длинный шест из окна в крыше.
«Закрой глаза!» — скомандовал он и медленно поднялся.
Тони послушно закрыл глаза, хотя ему хотелось бы взглянуть еще раз. Переход начался. Тони почувствовала, как крыша по ним отступила под и как осторожные шаги уходили все дальше и дальше в воздух. Тело человека под ним дрожало и вибрировало от напряжения всех сил.
Сначала в глубине раздался шум и рев, как будто из взволнованной воды, затем он превратился в слабое гудение и, наконец, совсем утих. Тони знал, что теперь все эти люди смотрели на них, эти тысячи глаз были прикованы к нему, и казалось, что он чувствовал совместное влияние как нежное натягивание тонких, как волосы, нитей, образующих всё более плотную ткань, в которой они в конечном итоге должны запутаться.
Эта тишина в глубине пугала его. Это было похоже на злонамеренную угрозу, на предупреждение о неизбежном падении. И внезапно его осенило, что он должен открыть глаза прямо сейчас, как будто его спасение заключалось в том, чтобы хоть раз взглянуть на массы людей.
Но он взял себя в руки и еще крепче сомкнул глаза. Веревка начала вибрировать. Он чувствовал это очень ясно, и он также чувствовал, как человек, несший его, пытался противостоять этим вибрациям, перемещая балансир.
Ричардсон внезапно остановился и опустился на одно колено. Он преклонил колени в воздухе, в тишине и вибрации толпы. Когда он снова встал, ему пришлось восстановить равновесие несколькими быстрыми движениями балансира. Тони крепко обнял мужчину за шею и почувствовал, как гортань яростно скользнула вверх и вниз под его пальцами.
«Отпусти», — с трудом выдохнул канатоходец.
И вот снова оно, это натяжение тонких нитей, этот угрожающий приказ открыть глаза и посмотреть вниз, чтобы заценить глубину.
Тони больше не мог сопротивляться… это должно с случиться… невозможно было уклониться от этого нажима, грозящего уничтожить все его тело, если он не сдастся.
Он открыл глаза — и тут он увидел черную толпу в глубине, тысячи обращенных вверх лиц, белые пятна на темном фоне. Прямо под ними мужчины следовали за их перемещением с растянутой страховочной сеткой. А напротив, у окна чердака, стояли отец и мать с белыми искривленными лицами, и руки матери скрюченными пальцами  били в локоть отца…
Все это он охватил единым взглядом, весьма четко, со всеми деталями, горящими огненными линиями. И тут он почувствовал безжалостную силу земли, ее жесткую хватку, которой она хочет притянуть к себе существ, восставших против тяжести к ней.
В безумном пылком страхе он еще крепче схватил человека за горло. «Отпусти…  Закрой глаза!» —  клокотал канатоходец.
Отпустить… Скользнуть… Упасть… и всё!  — прошептала смерть. Но жизнь все еще продолжалась и хотела победить. И она закрыла глаза мальчику и ослабила его пальцы.
Канатоходец продолжил свой путь и достиг крыши.
Грохот аплодисментов доносился из глубины. Ричард Ричардсон спустил Тони с плеч, подошел с ним к краю крыши и поклонился толпе, глаза которой снова стали бессильны. Затем он прополз с ним через слуховое окно.
Там стояли его отец и мать, не в силах сказать ни слова, и соседка бросилась к нему и потрогала его, чтобы убедиться, что он действительно жив и здоров. Она потянула его к матери, которая с плачем обнимала и целовала его
Канатоходец, который с изумлением наблюдал за этой сценой, наконец, опомнился и поспешил выйти через слуховое окно и двинуться назад. Он внезапно начал опасаться, что его привлекут к ответственности и что заверениям в его невиновности не поверят.
Но о нем никто и не думал. Чудо спасения парило над тенью ужаса, как свет, окружающий Преображение Христа на алтарном образе в церкви Бл. Игнатия. Было похоже не то, как будто замерзшие вены постепенно наполнялись новой кровью.
Потом они все сидели в их комнате наверху, мама у плиты, она притянула Тони поближе к себе и перебирала его пальцы. Отец придвинул стул к окну. Но он не выглянул, хотя можно было бы просто полюбоваться главным трюком Ричарда Ричардсона: как он лег на канат полностью на спину, а затем снова встал. Тони Мелихер поставил локти на подоконник и прижался лицом к ладоням.
А в центре комнаты за столом сидела соседка. И она сказала всем троим: это было предупреждением от Бога, и что это могло бы кончиться очень плохо, и что нужно благодарить Бога. Но она рада, потому что до сегодняшнего дня она думала, что сосед Мелихер был плохим и черствым человеком, и сегодня она поменяла свое мнение. Оказалось, что он любит своего сына.
Когда с башни приходского храма пробило двенадцать часов и наступил полдень, она вскочила, испуганная, потому что вспомнила, что еще не топила печь.
«Слава Богу», — сказал отец, когда она вышла на улицу.
«Но она права, — ответила мать, —  это было предупреждением. Не надо испытывать Бога. Как легко мы могли бы потерять ребенка.»
Отец снова долго молчал.
Затем он поднял голову. «Зачем ты это сделал, Тони?» — спросил он. —  «Что на тебя нашло? Неужели ты не думал, что могла произойти беда?»
«Я знаю, что его толкнуло к этому », — сказала мать. —  «он грустит, бедный мальчик, потому что между нами то, чего не должно быть… Как ты думаешь, ребенок не чувствует этого, когда над ним смеются в школе?» И она погладила его, своего союзника, по голове с большей нежностью, чем когда-либо.
Что-то в Тони закричало: Нет. Он хотел сказать, что у него на уме. Но слов для этого не было, а потом мысли его настолько запутались, что он сам не знал, что делать.
В дверь постучали, и вошел один из мальчишек из труппы канатоходцев.
Сначала он смущенно остановился у двери, потом быстро подошел к столу и положил закрытый конверт. И снова ушел, прежде чем кто-нибудь успел задать ему вопрос.
Мать открыла конверт и достала банкноту в пять гульденов.
Она протянула деньги отцу, он держал их дрожащими пальцами и смотрел на них так, как никогда раньше. «Мать, — сказал он, — деньги нельзя тратить… Никогда».
Затем он встал. Тони прочитал на его лице новое намерение. «Нет, — продолжал отец, — не надо искушать Бога. Мы пойдем к пастору завтра. В следующее воскресенье должно быть первое оглашение. Теперь я знаю, в чем заключается мой долг».
Тогда мать начала громко плакать.
Но перед Тони страна чудес — Америка с ее бескрайними просторами погрузилась в густой туман. На ее месте поднялась серая стена. В его будущем уже не было никаких далей.
Этот день был для Тони полон мрачной безнадежностью. Счастье матери не имело для него значения. Обещанная судьба обернулась против него.
Ближе к вечеру, однако, серый  цвет окрасился новой надеждой. Это было время, когда в городском парке можно было увидеть блондинку из мавританской аптеки. Она ходила на прогулку со своей воспитательницей, не смешаваясь с толпой играющих детей.
Непреодолимая тоска по ней выгнала Тони уйти из дома. Пусть его здесь не поняли, она поняла бы и восхитилась им. Возможно, встреча с нею осветит все обесцвеченное, разъяснит все неясное.
Тони прибежал в парк, запыхавшись. Он опасался встретиться с другими мальчиками, боялся их вопросов и обошел детскую площадку по дорожке, по которой ходила светловолосая девочка.
И через некоторое время он увидел, как она идет рядом с длинной склоненной вперед воспитательницей.
Она была в кружевном платье и в шляпке-клош, похожая на большую красивую куклу, только что вынутую из коробки.
С трепещущим сердцем, с надеждой в глазах он встал на ее пути.
Когда она подошла ближе, он увидел, что она его заметила и что-то сказала о нем своей воспитательнице.
О Боже! Он предпочел бы сбежать сейчас. Но душа его не отпускала и умоляла остаться.
«Нет, — сказала воспитательница резким холодным голосом, — только людям низкого происхождения свойственно подвергать себя такой бессмысленной опасности из-за денег. Нечто подобное неприглядно и гнусно».
А светловолосая девочка из мавританской аптеки отвернулась от него и пошла вперед рядом с высокой дамой, не глядя на него.
Мимо!  Мимо!
Его пронзила жуткая боль от плеч до самых бедер.
Теперь Тони снова может вернуться домой.
Он шел и шел, и гудение и жужжание в его голове все усиливались. И он понял, что это было не что иное, как жужжание машин в огромном зале, шум колес и ремней, и что его жизнь неумолимо дрейфовала в сторону этого булькающего котла.
(1916)
Примечания
Мавританская аптека. Für den genauen Bezug der Namensgebung sind keine Belege bekannt. Vermutet wird, dass ein Zusammenhang mit dem heiligen Mauritius, den Heiligen Drei Königen oder auch der Benennung der – auch in Spanien herrschenden – Mauren besteht. Im Fall einer Apotheke in Wien ist ein anderer Bezug belegbar, da sich zunächst auf Äthiopien berufen wurde und erst später auf den „Mohr“ (ab zirka ab 1600 „Zum schwarzen Äthiopier“, später im 17. Jh. „Zum schwarzen Mohren“, 18. Jh. „Mohren-Apotheke“). Zudem können Apotheken in Häusern mit bereits bestehendem Häusernamen gegründet worden sein, wie es in Frankfurt (Main) für die „Zeil-Apotheke zum Mohren“ belegt ist.]
«Клош» (фр. cloche — колокол) — дамская шляпка в форме колокольчика, модная в 1920-х годах. Создательницей шляпки-клош была французская модистка и дизайнер одежды Каролин Ребу (1837—1927)
Tags: австрийская литература, перевод, рассказ
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments