klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Мастер Иерихон


Карл Ганс Штробль

Мастер Иерихон

Из залитого солнцем, золотисто-зеленого блеска церковной площади через стрельчатые ворота, в нишах которых смотрящие со строгим презрением святые склонились друг к другу под каменными балдахинами, из жаркой летней атмосферы в прохладный аромат ладана, смешанного в воскресный день со свежим запахом крахмала от девических юбок. Орган грохотал вокруг нас, стучал по головам, топал на галерее и тяжелыми шагами шел по нефу. Замученные шумом, Анжелика и я, прижавшись друг к другу, пытались самоотверженно сохранить устойчивое положение, в то время как Рихард стоял рядом с нами, сильный мужчина, полный зависти ко мне — разве он не был моим другом? — но держался довольно вызывающе вопреки самому себе. Но когда ревущая волна в нефе достигла алтаря, ей навстречу двинулось легкое очарование, проносясь через нее, ослабив ее, смягчив почти до нежного шепота. Гнев Прометидов все еще бурлил, но его заглушало небесное сияние. Было трогательно видеть, как из чудовищного раздора начали вырываться звуки, поющие человеческим голосом, грустные, как сотрясаемая  неописуемыми страданиями звучащая тайна из искореженной груди. Наслаждение непонятного ужаса наподобие песни проклятых. Стремительный прорыв крылатых созданий, стук золотых копыт привел к завершению и Аллилуйе.

— Я не слишком преувеличу? — спросил Рихард, стоя под каштанами перед проходящей мимо толпой, покидающей церковь. — Мастер! Мастер, по-настоящему великий, не правда ли! Он тебя захватывает, низвергает тебя! Ты лишаешься слуха и зрения! Ты должен стиснуть зубы… Вот тот толстяк, своим пером пронзающий музыкантов дюжинами, а рядом с ним тот, сутулый — профессор органной музыки из музыкальной академии в чулках до колен и в зеленой куртке — написал оперу «Микеланджело».

— Почему мастер Иерихон довольствуется нашей скромной церковью? — спросила Анжелика.

— Все желающие его услышать должны сюда прийти. Он играет только на нашем органе. Так что этот маленький городок стал местом паломничества благодаря духовной музыке. Чего только ему не предлагали за три месяца с тех пор, как он находится здесь. Он сдувает прочь золотые горы как туман и остается здесь…

Вернувшись домой из летнего свадебного путешествия, мы обнаружили, что наше тихое местечко знаменито, став Меккой для любителей музыки, оно даже стало бы модным, если бы капризы удивительного мастера сильнее откликались на запросы публики.

— Я боюсь, — сказала Анжелика, — боюсь этой музыки. Её бледная кисть крепко обхватывала мою руку.

— Она демонична, — согласился Рихард, — она ​​демонична. Разве не кажется, что сильнейшая боль разрывает душу людей? Орган рыдает и кричит, волнует и молится…

На кладбище, по которому мы шли, был шум и крики; у свежих могил, в конце ряда, поднимались руки из кучки людей. Мы проходили мимо, слышали плач и проклятия. «Еще одна могила была вскрыта, — сказал Рихард, — я вам об этом уже рассказывал». Жуткой достопримечательностью нашего места было такое мерзкое преступление, как осквернение могил и похищение трупов, сокрушающие сознание людей. Свежие могилы иногда находили вскрытыми, гробы разбитыми, трупы похищенными, грудь мертвеца растерзанной, как будто разорванный когтями. На Капри письмо Рихарда читалось как баллада с севера, нереальная и далекая, как туман над болотами и густыми лесами. Можно было посмеяться над страной, где ходили такие сказки. Здесь же, став реальностью, при непосредственном столкновении с самим происшествием, все превратилось в ужас, при солнечном свете, гневные, испуганные выражения лиц, растерянные слова, судорожно заломленные руки. Одни были ошеломлены и стояли, замерев в растерянности, другие от волнения размахивали руками. Вдова рыдала, уткнувшись в грудь ошеломленного продавца универсального магазина.

— Это старый полковник, —  сказал кто-то, —  с Брунненгассе. Наш сосед… он прекрасно играл на скрипке… очень замечательно. Его похоронили вчера.

Узкая кисть внезапно тяжело надавила на мою руку, дыхание Анжелики приблизилось к моему уху, дрожь ее тела передалась мне.

— Кто это? — спросила она.

Между могилами, по боковой тропинке, проходил невысокий человечек в черном, грузное тело на длинных ногах, фалды фрака бились о подгибающиеся  колени, голова опущена вниз, из-под цилиндра выбивались спутанные, как у музыканта, волосы серо-зеленого цвета. «Это он, — поспешно сказал Рихард, — мастер Иерихон!» Многие смотрели на него, но он держался вдали, а к нему направлялся композитор в зеленой куртке, шагая длинными ногами по холмам, потом Иерихон скрылся за склепом, на стене которого Святой Кристофер стоял как сокрушенное чудовище. Кусты с красными цветами тихонько покачивались, словно сквозь них проскользнуло какое-то животное. Рихард сообщил, что он живет там, прямо за склепом, у стены кладбища, в полуразрушенном доме, недоступном, как берлога. Каким общительным человеком был бы покойный органист, счастливым везде, где наш Господь протягивает руку и машет веткой в сторону винной таверны; но этот пришлец издалека, этот неизвестный чужеземец, враг всех людей, мягкий, но совершенно беспощадный враг из безразличия, какой гений, какой великан, превзошедший Бетховена и Брукнера.

Валли улыбнулась Анжелике у открытого окна домовладельца. Из инвалидного кресла с высокой спинкой выглядывало бледное сморщенное лицо больной девушки. Счастливый взгляд застенчиво и с любовью остановился на лице моей жены, эта девушка тянулась к Анжелике, как растение к солнцу, теперь она заговорила и обрадовалась, когда мы вернулись.

И все же Анжелика сказала вечером, в сумерках, в садовом павильоне, что нам следовало остаться на юге. «А моя работа?» — спросил я. «А я?» — Рихард смирно,  но с упреком повернулся. «Во мне такое беспокойство», —  сказала она уже у рояля, подняв крышку с клавиш, легкая волна звуков пролетела в вечер, может быть, колыбельная, пение, как всхлипы из гондол с черными шестами. Как только мы вслед за ней увлеклись в мечтания, она внезапно вскрикнула, резко выпрямившись при резком обрыве музыки. В дверях сада какой-то мужчина снял шляпу. «Извините, я слышал игру… Музыка — это магнит, перед которым я не могу устоять». Я хотел выразить свое мнение незнакомцу сильным словом, но Рихард меня опередил. «Мастер Иерихон, это вы?» Маленький мастер вошел, поклонившись, неловко, как отшельник. На нем был бледно-желтый теннисный костюм с синими полосками, что было довольно странно для старика, соломенная шляпа с голубой лентой, веточка кивающего сердцецвета в петлице. Глаза закрывало черное пенсне. Рука в белой нитяной перчатке надолго накрыла пальцы Анжелики: «В тебе много музыки… как мало у кого.» Бледная, в своем белом платье, Анжелика отпрянула от него, к черному роялю, а красные сердечки свисали с его костюма. Этот визит был честью, но неприятной. Как, Анжелика не хочет дальше играть, спросил он, а ведь у нее столько музыки. Анжелика была очень далеко от него, застыв в темноте, она отказалась дальше играть, не сказав ни слова. «Перед таким мастером!» — объяснил Рихард. —  а не сыграет ли он сам.» Органист залился мелкими смешками: «Вы будете разочарованы, мой инструмент — орган». Но он уже стягивал нитяные перчатки и возложил здоровенные лапы на клавиши. Это были невыразимо уродливые руки, бесформенные лопаты, с пальцами, похожими на когти, с крепкими когтями, за которыми была черная грязь. Он начал играть, но то, что он играл, было деревом и кожей, пронзительным металлом, материей без души, это было разобранное на части пианино, из которого ускользнула гармония. Казалось, он почти болезненно боролся с оживленным звуком, сгибался, касаясь клавиш когтями, но рояль сопротивлялся, толкал его назад, запирая в себе свою более глубокую песню. Он жестко закончил игру диссонансом, проблеял своим отрывистым смехом, грубо уронив крышку на клавиши: «Хватит. Я же говорю, что мой инструмент — орган. Приходите в церковь, когда я играю».

Он снова схватил Анжелику за руку, сердечки болтались на его костюме, он с поклоном выскочил за дверь. Кисти Анжелики казались ледяными в моих: «Запри дверь!» — крикнула она, впервые с момента появления мастера приглушенно вскрикнув, кашель сотряс ее, как будто старая досадная болезнь вновь подкралась к ней. Ночью она закричала во сне, внезапно вскрикнув от боли, во сне к ней явился человек, Мастер Иерихон, она была его инструментом, струны были протянуты через ее тело, и он брал мучительные аккорды своими кривыми когтями.

Прекрасная, умиротворяющая безмятежность, чувство восстановленного здоровья, которое дал юг по дороге домой, рассыпались, как рыхлый трут, я узнал это в следующие несколько дней. В доме и в саду Анжелика сохраняла вид болезненной и усталой меланхолии, улыбаясь, чтобы доставить мне удовольствие. Она уже не обращала внимания на знаки рыцарского служения Рихарда, на которые она обычно отвечала веселыми подшучиваниями, а у кресла дочери домовладельца, которой она прежде внушала надежду, она их вообще не терпела, несмотря на просьбу в печальных глазах Валли. «Что с тобой?» — спрашивал я. — «Не знаю, какое-то беспокойство». По воскресеньям она всегда была в церкви, ее привлекала игра Мастера Иерихона, проникая  в неё как неизбывная страсть, она протекала сквозь нее в экстатическом восхищении, наслаждение звуками уничтожения и отчаяния загоняло ее все глубже и глубже в темноту.

Я чувствовал, как она удалялась от меня. «Отправляйся снова на юг», — увещевал Рихард, хотя ему было трудно жить без нас; тут мое давно зреющее желание превратилось в твердое решение. «Мы уезжаем послезавтра», — сказал я. Анжелика попятилась от меня, широко раскрыв глаза, как будто я объявил что-то для нее враждебное. И тем яснее я понимал, как необходимо было вырвать ее отсюда, где она пропадала для меня, как исчезающий свет. Теперь я хотел точно исполнить своё намерение и занялся приготовлениям к поездке, но вечером перед отъездом я обнаружил Анжелику в садовой комнате без сознания, в луже красной крови на полу. Ее болезнь вернулась, еще более сильная, чем когда-либо, с лихорадкой, быстро отнявшей последние силы из ее тела.

Об этом самом мучительном событии нужно рассказать побыстрее. Она умерла. Валли выбралась из своего инвалидного кресла и спотыкаясь доплелась до кровати Анжелики, пытаясь чем-то помочь. Потом долго сидела, рассказывая истории: от нее, любившей вплетать в свои рассказы ужасные несчастья и неприятности, чтобы на таком фоне ощущать, что ее судьба не так уж и плоха, Анжелика, возможно, узнала, что случилось в городе. В ночь перед смертью Анжелика снова очень тесно сблизилась со мной, как бы вернувшись издалека. «Пообещай мне присматривать за моей могилой», — сказала она и, поскольку я утешался ложной надеждой, возразила: «Я должна умереть, но я хочу лежать в покое. Меня нельзя вытаскивать из могилы, как уже поступили со многими: старый полковник, герр Гельвеций, горбатая Тереза, сам пастор…» — Это маньяк! — вставил я. — «Обещай мне», —  попросила она, и в ее голосе было прежняя дрожащая знойная теплота, способная добиться даже невозможного.

Она умерла.

Как плохо я сдержал свое обещание. Раздавленный горой боли, я бросился на землю, мой мозг был выпотрошен, моя грудь была заполнена крабом, гигантским животным с сотней ядовитых когтей. Мои уши не слышали ничего, кроме стука земляных комков по крышке ее гроба, я ощущал только запах увядших цветов и ладана, во рту был только вкус гниения. Неспособный ни мыслить, ни действовать, я смирился с тем, что часы текли вокруг меня густой массой из дней и ночей.

На следующее утро после похорон еще только рассветало, когда меня схватила рука, приведя меня в сознание сильной тряской, а ревущий голос пронзил меня до костей. Лицо Рихарда нависало надо мной, как вулкан ужаса и гнева. «Послушай! Послушай! Могила… ее могила». Мы побежали. Я как окрыленный свинец, как  стремительная тяжесть, как сорванная падающая звезда. Могила была разрыта до самого дна, перевернутая громадным кротом, гроб вытащен, между разбитыми досками затоптанное тело Анжелики, саван разорван на груди, и эта грудь, все еще белая и красивая, ужасно разорвана, как будто каким-то животным с огромными когтями. Рубашка и мускулы свисали клочьями. Батист и плоть. Под разорванным соском на ее левой груди зияла дыра, черная и красная.

Многие смотрели на меня, я чувствовал, как их глаза погружаются в глубину моего ужаса. Кто-то сказал: «Ее сердце вырвано. . . как у других.» Кто-то накрыл тело простыней, его подняли и унесли в морг. Кто-то сказал: «Этот зверь! Этот сатана! Вы должны убить его живым», и грубым голосом: «Никто его не поймает». Ее сердце было вырвано, это звучало во мне, ее сердце вырвано, как и у других. Было ли все еще Анжеликой то, что они унесли, это изуродованное опозоренное тело? Это она? Что-то внутри меня всхлипывало и клокотало. Я был пузырящимся набухающим болотом, я видел, как во мне появился черный рот над грязью, рот с черными губами, которые вздувались, всасывали воздух, хлюпая, заглатывали и исчезали, и возвращались, и погружались, и возвращались…

Грохотал гром, оглушающий гром, святые на церковном портале наклонились ко мне дугой, шепча: «Вот он, у жены которого вырвано сердце». Не знаю, как я попал в церковь, я чувствовал присутствие Рихарда рядом со мной. Нас окутал шум, белая буря вожделений и катарсиса, озаряемая лучами, с выпадами негодования против Бога: Мастер Иерихон играл на органе. Теперь дух демона полностью погрузился во тьму там, наверху, заполз в змеиные пещеры, опустошенный ядом раскаяния, он полз животом по земле и поедал ее, под землей тупо бушевало, все это росло, вздымалось, набухало из бездны, подымаясь в высоту, и вот тут начались человеческие рыдания, этот голос страха перед вечностью, слезливое обвинение в собственной разобщенности и малодушии. Но там, с непокоренной высоты, из света, спускалось нечто парящее, растворенное серебро, чистое обетование, голос, полный утешения и неземного сияния.

— Слышишь? — спросил Рихард, уцепившись за меня.

Я увидел перед собой старого рыцаря, каменного маркграфа под навесом у столба на полпути к тому месту, куда я смотрел.

Он повернул голову и стал прислушиваться, освободившись от своего остолбенения.

— Да, это голос Анжелики, — сказал я. Она воспарилась, вернувшись в свою блаженную тайну, и позади нее ревел волнами рояль, наполненный тоской по облачным замкам искупления.

Меня озарила странная ясность, хотя прежде я все переживал как в тумане, следующее событие стояло ясно от момента к моменту в моей голове. Я должен был ответить как бы на призыв, пришедший ко мне. Труп Анжелики вновь освятили и закопали, полиция мало обращала внимания на случившееся, но я ждал не этого. Ещё раз черное облако смерти витало над нашим домом, его вуаль опустилась на Валли, которую кончина моей Анжелики лишила последней радости и силы. Когда мы с ней простились, жарко и ярко сияло летнее солнце над миром. Ее могила был рядом с могилой Анжелики. «Сегодня вечером!» —  сказал я Рихарду, и он кивнул. —  «Сегодня вечером!»

К вечеру мы прокрались к склепу, со стены которого в сумерках угрожающе глядел Святой Христофор. На высоте его колен зияло отверстие, через которое между кустами было видно кладбище,  столь часто оскверняемое. Солнце долго не хотело заходить, как вдруг мы увидели, что это было сияние, полукругом протянувшееся с бахромой по краю на фоне более темного неба, с колеблющимся веером цветного света. Деревья терлись корой друг о друга, как звери во сне, жар шелестел из всех нор на кладбище, жирный от плоти мертвых, крысы в склепе за нами скрипели и лязгали зубами. Так мы стояли, не чувствуя времени, наверное, очень долго, прелесть простого приключения могла бы притупиться. Но мы были судьбой, а не приключением. Сияние давно выгорело, и наручные часы Рихарда показывали половину второго.

Затем ночной демон, ссутулившись, прокрался между могил, как будто из-под земли. Мы знали про неуклюжих помощников, прятавшихся вокруг нас, но дали им строгие инструкции сохранять самообладание, слишком часто ночные сторожа и полицейские упускали призрака. Теперь там начались в тишине раскопки могилы, о которых знали только мы, этому мы не хотели мешать, потому что мы хотели знать, что делается с сердцами. Это ожидание было болезненным, нервы дрожали, мышцы были напряжены, готовые действовать. «Пора», — сказали мы себе и начали подкрадываться. Ползли на животе за надгробиями к последнему ряду могил, где Валли покоилась рядом с моей Анжеликой. Комья земли все еще летели, иногда голова поднималась, принюхиваясь, и снова исчезала. Омерзение и ужас поднимались у меня в горле, и я с отвращением подавлял свой ужас. Было слышно в темноте тяжелое дыхание, дерево треснуло от удара железом, с хрустом вонзившимся в человеческую плоть. Я сжимал обеими руками ржавый железный крест. Палка со свинцовым наконечником выпала у меня из рук.

Прямо над разрытой могилой стоял человек, сейчас был момент, когда он всегда ускользал от преследователей. Мы дали ему удалиться, мы с трудом могли дышать, мы напряженно всматривались в темноту, но мы его не упустили. Перед кладбищенской стеной он оказался на свету, нервно вздрогнув, потом скрипнула дверь в ризницу церкви. Тут мы прыгнули, старая дверь, обитая железными полосами и коваными головами драконов, со скрипом притворилась. Пришел ризничий, мы разослали своих помощников по церкви и велели отпереть для нас ворота. Вечный свет прорезал острым красным лучом ​​темноту, лестница к хорам с органом скрипела под чьими-то шагами, навстречу нам мерцание скользило по лестнице, мы молча переступали ногами по старому дереву…

На лестнице рядом с органными трубами стоял, вытянувшись, органист — Мастер Иерихон, он вытянулся, стремясь к непознаваемому. Один и тот же импульс толкнул нас вперед, мы взметнулись по лестнице, бросились на катящегося вниз человека, двумя руками стиснули его шею, укус впился в мои пальцы, свинцовый набалдашник ударил его по зубам, вырвав у него хрип, одним ударом рассек висок, заставив его онеметь навечно.

Мерцая металлическим блеском, круто возвышался первобытный лес из труб органа, растущих пучками от дубовых стволов басов до бамбуковых зарослей высоких голосов. Липкий кусок окровавленной плоти торчал из отверстия Vox humana, кусок мускулов — человеческое сердце. Мы поднялись по лестнице, опустили руки в трубы, в них были вставлены человеческие сердца, на длинных проводах, с маленькими серебряными трубочками, проходящими через них, чтобы они могли проводить воздух, старые высохшие сердца, пересохшие, как сморщенные сливы, как кожа, затем коричневые, плотные, пухлые, но также розовые и свежие на вид.

Из высоких голосов раздался очень тихий серебряный вздох. Я бросился к трубам Vox angelica, вытащил сердце, еще молодое, свежее, розовое сердце, которое, казалось, могло снова начать биться, сердце моей Анжелики… «Ты наконец-то здесь?» Оно билось у меня в руке…

Из Orchideengarten_1919

Tags: австрийская литература, перевод, рассказ, фантастика
Subscribe

  • опубликовал одиннадцать лет назад

    Русская беседка Москва, 1859 Четвертый год, книга 13 С. 234 Судьба русского патриота Всем нашим читателям, безусловно, известен трагический…

  • Соборяне (часть 2)

    Нерубленные головы (Да и шведы-то тоже «нерубленые головы»,— легко ли дело с кем мешаться!— поддержал Ахилла. )…

  • Соборяне

    Серпянковая сорочка. Серпянка: Льняная ткань редкого плетения, подобная марле. Чембур. повалец, третий, одинокий повод уздечки, за…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment