klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Почти весь переход


Густаво Эгурен

Почти весь переход

Мое имя (не данное при крещении) восходит к Средним Векам. Мои сестры, моя мать и мои дочери грациозно пылали. Мне пришлось много раз менять местожительство, профессию, службу, но я храню великие воспоминания, и мне нравится рассказывать некоторые истории.

Леонардо

Мастер и его труд

Он с удовольствием сделал ключ, и в этом состоял грех. Это был ключ для запирания. Он намеревался одарить ключ максимальной безошибочной способностью запирать. Не из любви, не из энтузиазма. Просто было удовольствие и кое-что ещё: ужасное.

Кто был получателем его работы? Он даже не задумывался над этим. Мир один из врагов души. В этом смысле его работа могла быть побуждаема злобой или мужеством.

Однако этот ключ был предназначен для запирания и, поэтому, был греховным.

Он был создан дрожащей рукой и получился энергичным и жестоким. Он был его судьбой. Под некоторыми затейливыми украшениями он сохранял некоторые шероховатости от зачистки, но блестел и сверкал.

Неизвестно в точности, о чем думал мастер, когда работал. Однако, когда он чувствовал усталость от работы, он извлекал новую энергию и продолжал работать. Его мысли были его силой.

Добро и зло могут обладать одинаковой силой. Они одинаково побуждают и руководят. И ничего не теряется. Как от поспешности остается постоянство, каждая новая мысль оставляла свой след на ключе в силу некоего тайного оттенка смысла. Каждая слабость, каждое удовольствие оставляли новый обогащающий след, потому что его судьба казалась такой.

Получатель

Они стали настолько отождествленными, что через некоторое время их едва можно было отличить один от другого. Но нужен был ещё получатель для вручения ему его судьбы. И когда он был избран, ужас царил в его жизни без иной альтернативы, без большего понимания, как реальность над всяким пониманием. Это было решением его жизни, но как отщепление чего-то более раннего и высшего и, поэтому, неохватного. Так было, и это было всем его объяснением, тайной.

Люди, удерживавшие его под руки, на него даже не смотрели. Они несли его через бесконечную рощу и потом зашли в лес из черных тополей.

Один из них, умиленный на вид, большой и сильный, державший его крепче всех, даже до боли, начал петь детским и ностальгическим голосом:

Старик! Ты видел мою лошадку?

Моя лошадка была черной с головы до ног…

В течение всего этого перехода он задавал вопросы, но уже почти в самом конце, когда они почти пришли, хотя он этого не знал, он терял силы для вопрошания. «Бесполезно отвечать на все вопросы», — сказали успокаивающе.

На лесной полянке им встретилась открытая деревянная дверца, потрепанная дождем и непогодой.

Как печален был день, как печален

Когда моя лошадка убежала…

Беспечно самый маленький из мужчин стал мягко, идеально поворачивать ключ. (История про ключ может быть триумфальной, хотя бы он даже повернулся только раз; потому что иногда всё и единица равны друг другу.) Ключ восхитительно сверкал на траве, победоносно, сияя и блистая как солнце после дождя над морем и затерянными деревнями.

Старик, как печальная моя лошадка…

Моя лошадка ускакала…!

Жестокая надежда

Есть место, где время измеряется песком и звуки распространяются с невинностью корней. (Этому учатся только те, кому уготована роль получателя, и тем самым никогда не становится практическим навыком.) Вот почему в течение всего времени, когда длится неисчислимое, точное время, когда эсхатологическое принимает форму желанного, они были для него моментами строгой или пугающей медитации, с редкими блестками радости, рождавшимися от обретения. В заключение он пренебрег возможностью вернуться в форме нотариуса, и более того, в форме дня, чтобы оказать милость по саксонской традиции. В течение некоторого времени он думал быть, а лучше, стать уголовным законом. Но эта неконкретная форма ему показалась слишком безличной, то, что ему оставалось, было если не жестокой эффективностью, то, по крайней мере,  свидетельством мести.

Когда он думал, вспоминая, об абсурдном, это было средь бела дня.

Абсурдное — это логическая форма тех, кто атакует. А также ужасное для тех, кто отчаивается. Вот почему в его случае нормальным поступком было явиться и выдвинуть дилемму, не упоминая самого себя, так как он оказывался потешным и разрушающим в одно и то же время.

Адский труд

Когда, не ставя вопрос о происхождении, без малейшего упоминания, заговорили о ключе, все было для него потерянным:  он не понимал. Но оно пропало, и так он это понял. Ему было нечего возразить и, тем не менее, он знал, что это оказывалось разрушительным.

Он не мог сопротивляться, и мгновенно у него создалось впечатление, что он сделал все возможные уступки, так что нормально принял предложение, которое ему делал человек. Только попросил его, самым смиренным образом, подождать до ночи, чтобы подмена не была слишком заметна. Смирение еще более усилилось, когда пришлось ждать несколько секунд его благосклонности…

Мы сказали, что в ту ночь он оказался беззащитным, когда другой попросил его руку, чтобы не повторять слово. Рассвет был полон страдания, ибо он еще не до конца понял. Вероятность скрыть исчезновение руки была ничтожной и особенно его огорчала невозможность привыкнуть к тому, чтобы обходиться без руки.

Затем эти беспокойства уступили место другим. Больше всего его удивил тот факт, что даже в его семье не заметили потери, несмотря на то, что он упорно старался брать вещи с помощью отсутствующей руки. Пределом стало, когда многие, прощаясь, не отказывались пожимать ему руку, которой не было. Во многих случаях самые доверенные внимательно прислушивались к его энергичным излияниям. Тогда наступал момент, когда он чувствовал себя почти счастливым.

При таких обстоятельствах случилось, что на рассвете один человек постучал в дверь его квартиры, чтобы попросить у него, почти умоляюще, другую руку.

Это его опечалило до такой степени, что он чуть не отказал наотрез, если бы незнакомец не стал угрожать ужасным словом, сложив руки рупором. С этого момента  она полностью ему принадлежала и, несмотря на это, этот человек не проявил даже самой малого милосердия, доведя жесткость своих требований дл того, что обратил его в ничто, что произошло в одно ясное майское воскресенье: он вновь появился с хмурым лицом и, даже не соизволив попросить об этом, унес его голову, которая тогда была единственным, что у него оставалось…

Младшая дочка сказала ему своим обычным нежным голоском, которого она была не в силах лишить слегка насмешливого тона:

Папа, но где ты…?

Не зови меня отцом. Я уже не твой отец…

Видя, что она уже чуть не плакала, хотя только из-за этого замечания, добавил:

Тихо. Я не могу быть ни твоим отцом, ни отцом кого-либо другого. Меня нету. Муравей не захотел бы со мной поменяться.

Девочка стала напевать довольно старинную ирландскую песенку и удалилась, унося с собой камешки к лагуне.

С тех пор его вообще ни во что не ставили. И он стал в самом деле несчастным, заметив, что на него насыпали пыль. Он не мог поделиться ни своей болью, ни своей озабоченностью. Самое худшее: он не знал, когда закончится всё это, и закончится ли вообще.

Сначала появилась нога на витрине одной антикварной лавки. Она была неузнаваема в штанах и чулке 12-го века. Но произошло большое потрясение, когда футболист забил решающий гол с помощью его головы в качестве мяча на международной встрече. В этом случае власти (от которых ожидают усердия) ограничились удалением ее с поля. Используя мысок ботинка, полицейский убирал голову, заставляя ее вертеться, до угла, в то время как публика выражала свистом свое нетерпение из-за задержки игры.

«Какая жалость! — подумал он. — Голова испачкалась грязью, и никто не помоет хотя бы ресницы!»

Песнь жаворонка

Было свежее утро. Жаворонок пел меланхолично и непрестанно. Перед ним встретились два человека, милые на вид. Но утро было холодным, как никогда ранее.

Более низкий из двух, бледный человечек, говорил медленно и тихо. Но настолько тихо, что обвинения не были слышны. Другой соглашался, кивая головой, и поднял взгляд на него. Смотрел на него, в то время как жаворонок распевал, и ему сказал:

Ты начнешь

— Жизнь жестока и была жестокой… — удалось ему сказать.

Потом он понял, что это не было оправданием, а лишь предлогом, потому что он по-прежнему не понимал. Он решил хранить молчание.

— Главное, это начать, — сказал человек, как будто бы он не слышал. — Ты когда-нибудь слышал о значении одного взгляда? Ночь и день чередуются. Всё имеет цену.

Более бледный из них отрицательно покачал головой, как бы подводя итог:

— Ты начнешь…

— Несмотря на одиночество, — заключил другой…

— В таком случае нет избавления?

— Есть момент, когда добро и зло равны…

— Понимаю. Но всё закончится?

— Бесполезно отвечать на все вопросы.

— Смирение лучше.

И что тогда?

— Молчание. Оно начнется!

Жаворонок спел в последний раз слегка радостным и ироничным тоном, как знающий свое дело…

Tags: кубинская литература, перевод
Subscribe

  • опубликовал шесть лет назад

    Игнац и Йозеф Цингерле Перья дракона Много лет тому назад жил один богатый трактирщик, у которого была прекрасная дочь. А рядом с трактиром жил…

  • опубликовал девять лет назад

    Сокол Чингисхана В одно прекрасное утро монгольский правитель Чингисхан вместе со своей свитой отправился на охоту. Его спутники вооружились…

  • Хитрый овечий вор

    Берилл Какаев не устаёт удивлять. Недавно от открыл новый язык в дебрях Европы. На этом языке говорят фрики, а свой язык они называют…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments