klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Деревья, ставшие бестиями


Серхио Эрнандес Ривера
Деревья, ставшие бестиями

— Ты хочешь сказать, что оно шло пятнадцать метров, прежде чем обрушилось?

— Точно так, Кристиан. И поверьте мне, хотя я и ожидал этого, но, тем не менее, изумился не меньше вашего. Представьте себе куст с листьями, взъерошенными, как у бешеной кошки, который вырвался из горшка, куда был посажен, и бросился бежать.

— Конечно, на своих корнях.

— Да на каких еще корнях! Не на двух, а на дюжине маленьких ножек. Настоящая растительная многоножка! Если бы вы видели, как он скользил по полу лаборатории… У стоножки не вышло бы лучше!

Всё началось, когда мы получили для нашей ботанической лаборатории эти сотни невинных на вид саженцев, прибывших в заказанной партии амазонской гевеи. Только мы знали секрет, что это не были саженцы обычного дерева. Лорд Фишер, знаменитый исследователь тропиков, рассказал нам о них в одном из своих последних писем за несколько дней перед тем, как потерял рассудок.

«… полупустынный регион на границе Амазонки. Он окружен зеленым поясом сельвы, за которым резко начинается саванна. Растения рахитические, осколки скальной породы, почерневшая почва, не очень твердая, не то песчаная, не то глинистая, достигающая в глубину не более нескольких футов. Снизу гранитный слой поддерживает эту почву, покрытую местами мелкими лужами, которые даже в период дождей не выходят за свои границы, отмеченные лишайниками и грибами. Там нет ни грызунов, ни птиц, ни насекомых, а только кишащие между камнями скорпионы, чей укус всегда смертелен. Тишина, прерываемая только  громовыми раскатами, царит в той местности под обычно черным небом, озаряемым вспышками молнии, и по которой шествуют ходячие деревья — продукт неизвестно какого приспособления к климату, осуждающему на неизбежную смерть другие растения, которые не подверглись такой же адаптивной эволюции. Их перемещение по равнине — как рассказывают туземцы, видевшие это чудовищное зрелище — сопровождается повадками, сближающими их в некотором отношении с животным миром. Самые жестокие животные — от ягуара до анаконды — избегают встречи с этими хлорофилловыми бестиями, боящимися только своего естественного врага — молнии, потому что они бессильны против нее. Они маршируют ошеломительным парадом по бескрайней саванне, и горе той твари, которая встретится с ними! Она умрет в мучениях, разорванная на куски, раздробленная этими фуриями, или же послужит им жертвой на их жутких ночных церемониях, когда они танцуют вокруг земляного барабана, по которому бьют по очереди «деревья-отцы». Они не дают ни цветков, ни плодов и размножаются не семенами, а саженцами, которые деревья-отцы вырывают у самых молодых и сильных и потом сажают на лесных опушках. Через несколько месяцев их выкапывают более старые деревья — которым удалось достичь превращения веток в руки — и начинают терпеливо проводить обширное обучение, которое даст им возможность смело пуститься в путь по равнине, где самым опасным для них будет удар частых электрических разрядов, в поисках зловонных луж, где они останутся с погруженными в них корнями как в каком-то трансе в течение определенных часов дня. В таком состоянии они совершенно безобидны.»

«Несмотря на это, — продолжает Фишер, — опасность велика. Кроме того, в эти часы деревья-отцы ревностно за ними наблюдают, и я сомневаюсь, что какой-нибудь туземец, за любую возможную награду осмелился бы на подобное предприятие. Только мне удалось сделать анализ одного из этих саженцев, за что я заплатил золотой песо одному из многих посредников. Я доказал, что их древесные и лубяные волокна подверглись странным трансформациям, заставляющим предполагать наличие осмотического давления огромной силы, а также удивительной эластичности их волокон, превратившихся в настоящие древесные мышцы. Я разделяю то мнение, что монография, задуманная вами, в крайней степени столь же обогатится изучением поведения этих образцов, если можно так выразиться, в неволе, как и в естественной среде, породившей их. Что касается этого региона, я прилагаю к образцам составленную мною карту, содержащую все необходимые данные, в том числе местонахождение проводников, знакомых в подробности с зонами, прилегающими к среде обитания этих хлорофилловых чудовищ. Большей помощи я не в силах вам предоставить. Я болен, каждую ночь меня пугают страшные видения, и я хочу вернуться в Лондон на ближайшем пароходе. Однако я знаком со старым бразильским контрабандистом, способным продать как свою душу самому дьяволу, так и флотилию моторных лодок за несколько тысяч фунтов стерлингов…»

— Выходит, всё произошло в соответствии с запланированным?

— Точка в точку. Девять кустов, из отобранных вами в нашем питомнике, выстроенных вдоль стены на расстоянии три  фута друг от друга. Так они могли бы разговаривать — не смейтесь — одни с другими.

— Мы не смеемся, Альберто,  наоборот!

— Ну, хорошо. Я вошел с огнеметом и выстрелил в первого. Он загорелся… довольно странно. Да, очень странно.

— В каком смысле, Альберто?

— Не знаю. Как будто он… корчился от боли.

— Ты очень взволнован, Альберто. Это просто огонь воздействовал на древесину. Ты же не собираешься нам сказать, что ты также слышал, как он стонет!

— Ну, даже если вы думаете, что я обезумел, но да! Могу вас уверить, что, когда он горел, неразборчивые звуки, похожие на стоны, исходили из листвы, охваченной пламенем.

— Не говори так. Ты и нам хочешь действовать на нервы? Говори, что было потом.

— Хорошо. Вслед за первым загорелся второй, третий, четвертый. И когда огонь достиг пятого…

— Что тогда случилось, Альберто?

Я помню его лицо, товарищи, когда я  произносил — почти по слогам — этот вопрос.

— Она стали двигаться! Тяжелые горшки сотрясали пол. Большие куски стали выскакивать из корней. И так, когда пламя достигло восьмого…

Альберто замолк на мгновение. Потом его голос, судорожно дрожащий, но полный интимной и оправданной гордости, выкрикнул:

— Он прыгнул на меня! Не помню точно, как это случилось, так как я стоял к ним спиной, налаживая огнемет.

Они побледнели. Риккардо, Кристиан, Вальтер. И я тоже, не глядя в зеркало, мог сказать, что побелел, как стена.

— Да. Он напал на меня сзади. У кошки не получилось бы лучше. Посмотрите на мои ребра, на мои руки.

Он расстегнул рубашку. Мы увидели тонкие красные царапины. Маленькие, но глубокие царапины. На его ногах, как бы изрешеченных мириадами насекомых, мы увидели крохотные остатки корней, погруженных в плоть, как гвозди.

— Меня спасли мои мощные мышцы. Какой-нибудь худой мог бы погибнуть. Настоящий ураган веток, листьев, корней бил меня, стегал меня, сжимал меня. Чудовищная сила, товарищи! Это не было растением, я вам говорю, меня атаковало обезумевшее животное. Мне повезло, что я запасся оружием.

— Так ты этого тоже сжег?

— Если бы я этого не сделал, разве я говорил бы сейчас с вами? Когда я, наконец, от его освободился, я не терял ни секунды, чтобы дать ему то, что он заслужил. Именно тогда последний бросился бежать. Точно на пятнадцать метров и шесть дюймов. Я замерил расстояние.

Проклятый эксперимент! Медали, дипломы, мечты о нобелевской премии по ботанике… В обмен на что? На самое ценное, что есть у человека, — на жизнь. Речь не идет о простом факте смерти. Среди заброшенных саванн, дома или в больнице, в окопе, защищая благородное дело, — смерть не страшит надежных людей, таких как Вальтер, как Альберто, Кристиан, Риккардо или я. Но подобная смерть!

— Назад, чучела! Тарантулы из целлюлозы без потомков и секса! Я вас всех сожгу. Всех!

— Бесполезно, Альберто! Из сотни, если не тысячи. Сожжешь пятьдесят, сто, двести… И что? Посмотри на длинные ряды, окружающие нас до сельвы. До этого зеленого ада, который сейчас мог бы стать раем для нас.

— Проклятие! И какая смерть! Расчлененные, задушенные, раздавленные этими исчадиями растительного царства! Или животного. Я даже не способен их классифицировать!

Почему мы не довольствовались экспериментами в безопасной лаборатории? Как получилось, что нас укусил страх перед мнением людей, заставив снарядить эту несчастную экспедицию? Кто раскрыл наши уши пению этой сирены — лорда Фишера? Кто заткнул их предостережениям наших бравых индейцев уамбиса, еженощно нас покидавших по мере того, как мы углублялись в это царство ужаса?

— Тот самый лес, о котором говорили туземцы! Сзади остается приток, указанный на карте Фишера. Если бы нам удалось его пересечь, мы были бы спасены!

— Эй, ты! Возвращайся, возвращайся!

— Последний индеец! Эти уж мне уамбиса… Где их репутация храбрецов?

— Они в самом деле храбрецы, Альберто, но только против тварей из мяса и костей. Но не против «дьявольских кустов».

— Последний индеец! А с ним наша последняя провизия!

— У нас ещё осталась эта маленькая бочка рома.

— Хорошо. По крайней мере, умрем пьяными, если не сможем перейти этот проток.

— Да и рома не осталось, Вальтер. Бочка почти пустая!

(И какая разница, Вальтер, Альберто, Кристиан, Лопес, Рикардо? Пустая, полная. Чем она может помочь, если даже дотащить с бесполезными и отчаянными усилиями ее до реки, уже разрушившей три плота, и которую, как они теперь знают, невозможно перейти? Разве они не слышат этот гул, как от тысяч работающих винтов, доносящийся с самой глубины равнины?)

{C}{C}    {C}{C}Вы слышали?

{C}{C}—    {C}Да, Альберто, мы слышим. Это конец, да?

{C}{C}—    {C}Пока ещё нет, Кристиан, но осталось немного. Угроза нашего оружия сдержит их на несколько часов. Но потом…

Потом была первая стычка. Авангард ходячих деревьев. И этот гул, исходящий из деревянных тел, превратившихся в хрустящие факелы от выстрелов огнеметов.

— Все горят! Как сказал бы Джон, наш кучер, «не осталось никого, чтобы рассказать об этом».

— Не празднуй победу так скоро, Вальтер! Посмотри туда!

При свете огромной желтой луны, прибитой на той же половине неба, бесконечная река ходячих деревьев лилась, как скопление чудовищных раков со всех концов саванны…

А за нашими плечами поток, отрезая нас от отступления, и в моих руках последний клочок бумаги, на котором я лихорадочно набрасываю запись, чтобы поместить ее вместе с другими клочками  в маленькую бочку. И снова рык огнеметов и сводящее с ума жужжание как бы миллионов пчел и воздух, взбиваемый вихрем листьев и веток в лихорадочном движении, и Альберто, Вальтер и Рикардо непрерывно стреляют огненными вспышкам, и на каждое павшее охваченное огнем дерево подымается другое, как гротескная марионетка, и они уже схватили Альберто, и я слышу его отчаянные крики о помощи, они разрушают все посадки питомника, и я отворачиваю голову, чтобы не смотреть, но смотрю и вижу полурастерзанное тело Альберто, всё ещё продолжающего бороться среди бешеного водоворота ветвей и стволов, а Альберто всё кричит и кричит, и я затыкаю себе уши, чтобы не слышать, но слышу, и, наконец, его крики резко прекращаются, и справа от меня раздается ужасный вопль, и чудовища хватают Вальтера, который одной свободной рукой сжимает мачете и режет, и режет обезумевшую зеленую массу. А теперь Кристиан кричит как одержимый, и я вижу надо мной его окровавленные культи, бьющиеся в отчаянном прощании…

Tags: кубинская литература, перевод, рассказ, фантастика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Картошка

    То, что немцы называют Pommes frites, в Америке называется French Fries. В Великобритании это же кушанье именуют chips. Американцы же словом chips…

  • Навеяно флентой

    Во время оно познакомился с девушкой из народа. Она работала на заводе, а я сказал, что работаю редактором. Случилось так, что два месяца не…

  • Отрывокъ изъ летописи о временахъ царя Ивана Васильевича Грознаго

    [1565 год] Челобитье же государь царь и великiй князь архiепископовъ и епископовъ принялъ на томъ, что ему своихъ измѣнниковъ, которые измѣны ему…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment