klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Нарцисс и Нарцисса (окончание)


Наш отец, вдохновленный любовью к нам, затратил целых семь лет на изобретение такого средства и, наконец, путем настойчивых и усердных трудов создал волшебное зеркало, которое имеет чудесную способность отличить чистую любовь от замаскированного себялюбия благодаря надёжному знаку.»
«И что это за знак?» — прервал его Дагоберт, с беспокойством, которое выдавало достаточно ясно, насколько близко его вопрос касается его самого.
«Если вы хотите испытать его самостоятельно, —  ответил Софранор, улыбаясь, — давайте пойдём немедленно в зал, украшенный изображениями всех истинных и верных любовников, с которыми нас знакомят басни и истории, и вам не надо делать ничего другого, как посмотреть в это самое зеркало, в которое ты (на что я хотел готов держать пари на само зеркало) конечно, уже не раз смотрел». Дагобер и Гелиана покраснели при этих словах вплоть до кончиков пальцев, и Софранор, который, казалось, не заметил этого, продолжил свой рассказ.
«До тех пор пока кто-то в человеке, относительно которого он мнит или притворяется, что любит его, любит только себя, он может заглядывать в это зеркало всю жизнь, но никогда не увидит нечто иное, чем самого себя; но как только то, что он чувствует к этому человеку, оказывается чистой любовью, то он видит вместо своего собственного лица образ любимого человека. Это волшебное зеркало было последним произведением нашего отца, и когда он почувствовал близость своей смерти, он приказал нам: когда мы исполним по отношению к нему свой последний долг, мы должны покинуть Хорасан и  путешествовать из одного большого города в другой до тех пор, пока мы, наконец, не найдём тех, кому дана сила разрушить заклинание, лежащее на нашей любви. Вот уже десять лет, как мы, следуя этому приказу, бродим по миру, не находя того, что мы, на самом деле с малой надеждой, искали; пока, наконец, вещий сон не пообещал нам конец наших блужданий в знаменитом императорском городе Трапезунде и вместе с этим счастливейший поворот нашей судьбы. Мы подчинились, как вы видите, знамению этого сна, и теперь скоро должно будет обнаружиться, обманул ли он нас или сообщил правду».
Дагобер и Гелиана нашли эту историю достаточно удивительной, но не более удивительной, чем личности этих необыкновенных брата и сестры. Оба чувствовали нетерпеливое стремление, теперь, когда они его чудесная сила была открыта, более внимательно взглянуть в волшебное зеркало, в которое никто из них не смотрел более десяти дней; но остаток ложного стыда (если мы не предпочитаем называть это вместе с ними деликатностью) удерживал их от того, чтобы выразить это желание вслух.
Между тем маленькое общество вернулось незаметно во дворец — Эуфразия под руку с Дагобером, Гелиана под руку с Софранором — и так же незаметно все четверо оказались в Зале Истинно Любящих.
Дагобер и Гелиана смотрели с большим, хотя и немного рассеянным вниманием на уже часто виденные ранее картины и просили у Софранора объяснения то той, то этой картины, не имея мужества взглянуть друг на друга, не говоря уже о том, чтобы украдкой взглянуть в зеркало; и Софранор повторял с большим самодовольством то, что можно было сказать о теме этих картин, об её исполнении и о самом художнике.
Но какой смертный  может избежать своей судьбы?
Но сколько бы ни пытались они с всё сильнее бьющимся сердцем задержать решающий момент, в конце концов, он должен обязательно наступить; и он наступил. Невольно, как будто притянутые невидимой силой, они оба оказались наконец как перед магическим зеркалом, оба одновременно в него посмотрели, и когда Дагобер увидел с дрожью восторга Гелиану, а Гелиана увидела Дагобера вместо собственного изображения, они упали в объятия друг друга, и только после довольно продолжительного промежутка времени, раскрыв глаза, они увидели вместо Софранора и Эуфразии два светлых образа, исчезнувших в высоком потолке зала; а я, мои дорогие друзья (добавила Розалинда), смиренно прошу довольствоваться моим рассказом; потому что он, возможно, к вашему всеобщему удовольствию, здесь подходит к концу.

У Розалинды были слишком благосклонные слушатели, чтобы она не могла заранее рассчитывать на любезности, которыми её осыпали после окончания её сказки со всех сторон. Она казалась не достаточно уверенной в искренности этих восхвалений, чтобы особенно ими гордиться, и, так как она на самом деле не была нетщеславной, не могла удержаться от того, чтобы дать понять с должной деликатностью, что она, для облегчения следующим рассказчикам превосходства над ней, приняла ту же меру предосторожности, какую принял тот быстроногий в известной сказке, который, отправившись на охоту, наложил на обе свои ноги нечто вроде тяжёлой цепи, чтобы не обогнать зайца против его воли.
Как бы там ни было, общество нашла этот способ подготовиться к хорошему крепкому сну достаточно приятным, чтобы дружелюбно напомнить на следующий вечер молодому Вунибальду фон П., что жребий назначил его следующим рассказчиком после Розалинды. Господин Вунибальд заявил, что он вполне готов к этому. «Я мог бы, —  сказал он, надев маску комической важности, — безнаказанно приписать себе заслугу изобретателя глубокомысленной и чудесной сказки, которой я намереваюсь попотчевать общество, потому что я уверен, что она не была напечатана ни на одном языке; но я слишком горд, чтобы хвалиться чужими перьями и поэтому добровольно сознаюсь, что я её заимствовал из довольно крупного сборника под названием «Милетские сказки», который благодаря случаю, о котором здесь не уместно говорить, попал в мои руки, и автор которого не соизволил назвать своё имя, по-видимому, потому, что от этого его рассказы не стали бы лучше. После знаменитой сказки об Амуре и Психее (единственного милетского рассказа, который дошел до нас от древних) вы заранее ожидаете и от моего, что он будет самого чудесного типа. Таким он и будет, и сочинитель, кем бы он ни был, хорошо поступил, когда местом действия избрал Фессалию». — «Сын мой, — промолвила госпожа фон П., — ты рискуешь замучить нас ожиданием дольше, чем хотел бы, если задержишься на более долгом предисловии».
«Я повинуюсь,» — промолвил г-н Вунибальд и начал следующим образом.

Конец
Tags: немецкая литература, перевод
Subscribe

  • sententiae Latinae cum versione Rossica

    A tardigradis asinis equus non (!) prodiit. От медленных ослов возник конь. Фраза загадочная. От медлительных…

  • (no subject)

    black wives fatter black cats catter black bats batter

  • (no subject)

    афоризмы трудно не только писать, но и читать

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments