klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Христофор Мартин Виланд


Христофор Мартин Виланд

Гексамерон в Розенхайне

Нарцисс и Нарцисса

Однажды вечером, вероятно, столь же приятным, как нынешний, периза Махадуфа, из женских духов-хранителей третьего уровня, опустилась на лёгкое облачко, образовавшееся из сладчайших весенних ароматов, чтобы отдохнуть несколько мгновений перед долгим полётом и рассеять, любуясь на роскошный закат, тревожащие её заботы.

«Прошу прощения, — промолвила Надина, поклонившись всему обществу, — за то, что я прерываю рассказ в самом начале, ибо я желала бы, чтобы мне разъяснили, что это за периза и что мне думать о третьем уровне женских духов-хранителей».

«Помогите же мне, любезный Вунибальд, — обратилась Розалинда к молодому П., своему родственнику и признанному любовнику, — ибо к своему стыду я должна признаться, что я не готова к этому вопросу и я боюсь…»

«Ничего не бойтесь, — прервал её Вунибальд, — хотя мои знания внутреннего строения мира духов не очень глубоки, поскольку я их почерпнул по большей части всего лишь из «Сказок тысячи и одной ночи»; но Надина будет удовлетворена, я полагаю, если я в двух словах изложу то, что я сам знаю об этом предмете, а именно то, что пери, то есть добрые гении, различаются по полу и что они, будучи поставленными в качестве охранителей либо к целым народам и странам, либо к королям и князьям, либо к другим лицам, обладающим личными заслугами или высоким предназначением среди обычных людей, подразделяются на столько же степеней. Этих пери именуют также джиннами, а царство, где их дом и где над духами их монарх имеет абсолютную власть, называется Джиннистан. Попутно замечу, что их не следует путать с элементарными духами графа Габатиса, сильфами, гномами, ундинами и саламандрами».

Розалида благодарно кивнула Вунибальду с несколько коварной ухмылкой и продолжила: «Если бы г-н фон П., из-за моей неудачной попытки начать рассказ, не получил бы возможности отличиться перед нами, поделившись своими знаниями столь важной части учения о духах, то я рассердилась бы сама на себя за неумение  избежать перерыва в рассказе — хотя это было бы легко сделать. Ну, вот зачем мне потребовалось упоминать периз и третью степень? Мне всего-то и надо было сказать: дух-хранитель Махадуфа опустилась на облачко, и все были бы довольны». — «Как раз сейчас мы будем довольны, — заметила г-жа фон П., — если вы будете столь любезны продолжить рассказ, пока у кого-нибудь ещё не возникнет искушение прервать вас новым вопросом».

«Поскольку уж зашла речь о духах, — вставил философ М., — нужно не спрашивать, а слушать и верить. Конечно, спрашивая, можно, согласно пословице, добраться до Рима; но это относится только к Земле, к этому грубому комку; в мире духов вопросы не продвинут вас ни на волос. Итак, вернитесь же снова к вашему вечернему ароматному облачку, к духу-хранителю Махадуфе, осмелюсь вас попросить, мадмуазель!» — «А я, — добавил пожилой г-н фон П., — обещаю от имени всех нас, что никто более не прервёт ваш рассказ».

Едва Махадуфа провела на облаке несколько минут, как Зелоло, мужской дух той же степени, увидел её, пролетая мимо. Хотя они уже долго не виделись, он узнал Махадуфу с первого взгляда и тотчас же направился к облачку с намерением освежить старое знакомство. После первых приветствий Махадуфа вопросила, куда он держит путь. «Туда, куда зовёт меня мой долг, — был ответ. — Я имею несчастье быть духом-хранителем одного молодого человека».

— Ты называешь вещи своими именами, Зелоло. И я тоже могу об этом кое-что сказать.

— Между нами говоря, Махадуфа, я не думаю, что среди всех планет и комет, среди солнечных вихрей и галактик неизмеримой вселенной есть другая более отвратительная работа, чем наша. Я не пойму никак, какое удовольствие находит царь духов сделать нас, хотя и под почтенным видом хранителей, зрителями и очевидцами бездонной глупости и вечного внутреннего противоречия этих глупых детей Адама. Да, если бы нам было ещё позволено действовать в качестве участников; если бы мы могли являться в нашем собственном облике или принять человеческий вид, чтобы дать им совет в тех случаях, когда они сами себе не в состоянии помочь, чтобы их предостеречь, когда они собираются предпринять какую-нибудь глупость, и чтобы удержать от совершения злодеяния! Но можем ли мы это сделать? Нам запрещено почти всякое духовное воздействие на их умы. Если же нам позволено внушить им какую-либо мысль, то только при условии, что придадим ей настолько полное сходство с их собственной, что они должны поверить, что они сами её придумали. Что является следствием этого мудрого закона? Всякий раз, когда я вдохновляю ученика на действительно умную мысль, я уверен, что он её высмеет как глупую идею, которая случайно в него залетела. Прежде нам давали, по крайней мере, в их снах большое пространство для  свободы маневра; но эта власть была опять же затруднена и урезана для нас многими условиями и ограничениями, так что либо мы не умеем извлечь что-нибудь вразумительное из их собственных снов, либо они не могут поумнеть от тех снов, которые мы им посылаем.»

«Все это так и есть, — сказала Махадуфа. — Наша служба, которая кажется столь благородной, по существу всего лишь способ лениво предаваться рутине. Как часто я сама раскаивалась в том, что из-за неуместного избытка сострадания и великодушия мы помогли разрушить старое королевство фей, которые прежде своей неутомимой деятельностью в области злодеяний и неразумными попытками творить добро, наделали столько дел, что мы не могли жаловаться на скуку».

«Этот ресурс уже исчерпан,  — ответил Зелоло. — Пошлое удовольствие насмешек над нашими самоуверенными дураками и недоумками или небольшое злорадство от наблюдений, как они бывают наказаны последствиями их собственных мудрых поступков за их вечное упрямое упорство и сопротивление всем побуждениям разума, — вот  и всё, в конце концов, что нам, духам-хранителям достается за то, что мы взяли на себя великолепную обязанность заниматься Сизифовым трудом и носить воду решетом в бездонную яму».

«Но даже это пошлое удовольствие, — продолжила Махадуфа, — достаётся нам только в том случае, если мы не проявляем никакого участия в наших подопечных, но со мной, по крайней мере, это не проходит, потому что я люблю своих подопечных, и эта любовь заставляет меня быть такой несчастной, какими только могут быть духи как мы.»

Зелоло: «Могу  я спросить, кто твой подопечный?»

Махадуфа: «Она единственный ребёнок одного из знатнейших и богатейших семейств в столице государства, над западной границей которого мы сейчас порхаем. Это девушка, наделённая природой богатейшими дарами, красивейшая, прелестнейшая, умнейшая среди всех, когда-либо рождавшихся под солнцем. Она родилась с самыми выдающимися задатками ко всем добродетелям и ко всему, что способно сделать женщину достойной любви».

Зелоло: «И ты говоришь, что при всех этих достоинствах она заставляет тебя чувствовать себя несчастной?»

Махадуфа: «Потому что она сама несчастнейшее существо из всех мне известных».

Зелоло: «Почему так происходит?»

Махадуфа: «Представь себе, Зелоло, что эта несчастная, всем внушающая любовь, ничего не любит и, как я опасаюсь, ничего не может любить, кроме самой себя. Вот почему я обычно её называю своей Нарциссой, хотя её настоящее имя Гелиана.»

Зелоло: «Я бы, возможно, назвал невероятным то, что ты говоришь, если бы твой случай не совпадал дословно с моим. Юный Дагобер, чьим духом-хранителем я имею несчастье быть от самого его рождения, не имея возможности помешать тому, чтобы служанки и служители, няньки и мамки, прихлебатели и льстецы всякого рода с момента первого его вздоха содействовали отцу, матери и всей родне в искажении и уничтожении его природных данных. Этот несчастный юноша, единственный сын богатейших вельмож страны, откуда я родом, представляет собой всё то, что ты говоришь о твоей Нарциссе. Если когда-либо на свет рождался сын человеческий со способностями стать благородным и добрым мужем, то это как раз он. Но этот бедняжка, наподобие мифического Нарцисса, способен любить лишь самого себя, и поэтому, когда у меня с моими друзьями заходит речь о наших питомцах, я называю его моим Нарциссом».

Махадуфа (задумчиво): «Чудесное совпадение!»

Зелоло:

— Ты поверишь ли, что я испробовал на нём всё из того немногого, что нам дозволено. Но не было никакого спасения против всех сил, которые сообща вступили в сговор против его ума и сердца. Если бы наиболее проницательным умам во всем мире была предложена огромная награда за разработку плана того, как поступить, чтобы сформировать из моего молодого принца главаря всех хлыщей, эта благородная цель не могла бы быть достигнута в более полной мере, чем через то воспитание, которое он получил во дворце своего отца и в большом свете, куда его рождение и его блестящая природная одаренность очень рано предоставили ему свободный доступ и где он получил самый лестный прием. С самого раннего детства все стремились ему угождать и прислуживать. Его самые нелепые и необоснованные желания должны были быть исполнены. Все боялись, как бы он не проявил недовольства, поэтому немедленно потакали его самым неслыханным капризам. Восхищались всеми его словами, все его поступки считались правильными. Теперь, когда проявились роскошные плоды такого посева, они жалуются, что он любит и уважает только самого себя, говорит только о самом себе, согласен пальцем пошевелить только для себя, — короче говоря, ведет себя так, как будто он единственное существо в мире, а все остальные просто инструменты для его удовольствия и игрушки для его капризов.

Махадуфа:

— Мне кажется, будто я слышу историю моей бедной Нарциссы. Такое сходство удивительно!

Зелоло:

— Между тем самое худшее для нас то, что всё ближе момент, когда мы должны представить королю отчёт о наших подопечных. И ты, Махадуфа, увидишь, что вина за то, что из них не получилось ничего лучшего, будет в конце концов возложена на нас.

Махадуфа:

— Не беспокойся, Зелоло! Я надеюсь, нашла способ исправить все ошибки.

Зелоло:

— Ты умеешь творить чудеса? Или, если бы умела, ты осмелилась бы это сделать?

Махадуфа:

— Это произойдёт самым естественным образом. Попробуй догадаться! Это простейшее средство в мире.

Зелоло:

— А! Кажется, я тебя понимаю! Их нужно познакомить, они должны увидеть друг друга, и успех, ты надеешься…

Махадуфа:

— Успех незбежен.

Зелоло:

— Однако не забудьте, милая Махадуфа, что я своего Нарцисса уже пробовал знакомить со всем прекраснейшим и любезнейшим, что только можно найти на триста миль в окружности, а добился при этом только того, что он стал ещё более влюблённым в самого себя, чем прежде.

Махадуфа:

— То же самое у меня произошло с Нарциссой. Но это меня не пугает с тех пор, как я узнала, что на свете есть Нарцисс. Их нужно познакомить, Зелоло! Они созданы друг для друга. Две половинки, которые полностью подходят друг к другу и, паче чаяния, так тесно соединяются, что вам это понравится. Никто  кроме Нарцисса не сможет излечить мою Нарциссу, и никто кроме Нарциссы не сможет излечить твоего Нарцисса.

Зелоло (ударяя себя о лбу):

— Ты права, Махадуфа. Позволь обнять тебя за такую счастливую мысль! Ты права! Как же я был глуп, когда не увидел этого сразу? Но у вас, женщин, первый взгляд всегда решающий. Давай же теперь не терять времени. Сделай всё от тебя зависящее, и прежде чем луна дважды сменит свой облик, мой Нарцисс, сияя и сверкая как Солнце, явится к вашему двору.

Договорившись таким образом, духи-хранители снова разошлись, довольные своей неожиданной встречей и горя нетерпением осуществить задуманное.

***

Здесь автор рукописи прервал свой рассказ на несколько мгновений.

Мы очень хотели бы (говорит он), но это вне наших возможностей, сделать для наших читателей этот разговор двух духов-покровителей столь же занимательным, каким он был для слушателей Розалинды благодаря изяществу и живости её устного изложения; тем более что она знала, как придать посредством редкой гибкости своего голоса каждому персонажу своеобразный тон, отличающийся от её собственного, тем самым ей удавалось так правильно и точно охарактеризовать каждого из них, что не было необходимости называть персонажи ни имени. Поскольку этот недостаток невозможно возместить ни зрением, ни слухом наших читателей, мы хотели бы и не беспокоиться об этом, а приглашаем их вернуться в увитую розами беседку и, насколько их сила воображения в состоянии им в этом помочь, выслушать прекрасную рассказчицу, которая, не мало воодушевившись проявлениями удовлетворения своих слушателей, продолжила рассказ о двух эгоистах следующим образом.

***

В большинстве историй немалое внимание уделяется тому, чтобы дать точное определение места и времени, когда и где рассказанное произошло. В нашем случае это не так. Однако, поскольку невозможно придумать, чтобы персонажи и события не относились ни к какому месту и ни к какому времени, то я хотела бы (чтобы раз и навсегда избежать неудобства от необходимости назвать немецкий город и точное время, где и когда история имела место), чтобы мы условились о том, что наша история произошла много лет тому назад в Трапезунде при императорском дворе одного из потомков проставленного Амадиса Галльского или прекрасного Галаора, его брата; а после того как мы усыпим нашу такого рода любопытство воображения, заинтересовавшегося некстати этим пунктом, я бы хотела, чтобы мы более об этом не беспокоились, а удовлетворились бы тем, что стали бы считать нашего героя и нашу героиню просто гражданами мира духов или духовными гражданами мира, с которыми всё, что я имею о них рассказать, по крайней мере в основной части, могло бы произойти точно также в любом другом месте и в любое другое время. Если эти условия будут приняты (тут все слушатели кивнули, улыбаясь, в знак согласия), я продолжаю мой рассказ, приободрившись и получив бóльшую свободу рук.

Как только Махадуфа вернулась в Трапезунд, первым делом она постаралась как можно лучше устроить так, чтобы Нарцисса-Гелиана получила столько информации о личности и характере красавца  Нарцисса-Дагобера, сколько было необходимо для возбуждения её любопытства. Она должна, думала Махадуфа, всё, что она услышит о его решительной неспособности полюбить кого-нибудь ещё, кроме самого себя, рассматривать как необходимое условие для проверки неотразимости её прелестей для этого строптивца, а нетерпеливое ожидание его прибытия (о котором в Трапезунде говорили как о неизбежном) было бы (думала она) первым из всех душевных переживаний и страстей, которые преобразуют её пока ещё непокорное сердце и посеют в ней предрасположенность к любви. Однако периза, будучи и сама в какой-то мере женщиной, ещё не в полной мере была знакома с дочерьми Евы, чтобы знать все формы, которые способно принять их тщеславие.

Нарцисса, которая не имела совершенно никакого понятия о том, что какой бы то ни был смертный может остаться равнодушным при её виде, не говоря уже о том, чтобы противостоять её желанию его покорить, если у неё возникнет таковое, — оставалась такой равнодушной ко всему, что ей рассказывали о гордом Нарциссе, какой она могла бы остаться, слушая самую пошлую и глупую бабскую болтовню, и не выказала ни малейшего следа ни любопытства, чтобы с ним познакомиться, ни сомнения в том, что произойдёт, если он захочет искать знакомства с ней.

Напротив того, Нарцисс, как только получил тайком от Зелоло известие о Гелиане, немедленно стал готовиться совершить путешествие в несколько сотен миль, лишь с той целью, чтобы наказать гордость красотки за её высокомерие и убедить её на опыте в невозможности ему сопротивляться. Его нетерпение удовлетворить это своё желание тем сильнее увеличилось, когда он увидел портрет красивой Гелианы, что сыграло на руку Зелоло, — так что тот, кто не знал Нарцисса ближе, мог подозревать только то, что этот портрет привёл к результату, считавшемуся ранее невозможным, и что Нарцисс торопится, вдохновленный пламенной любовью на стремление возложить своё сердце к ногам той, что его  покорила.

Нарцисс появился под своим обычным именем Дагобер при дворе Трапезунда с таким блеском, который сразу же лишил соперников смелости с ним соревноваться. Гордость в сочетании с уверенностью в себе, вызвавшая всеобщее восхищение, как причитающуюся ему дань, была вместе с тем так изящно смягчена вежливостью и прелестью его поведения во всём, что он делал и говорил, что вряд ли кто-нибудь вздумал оспаривать его притязания, на которые столь многие ослепительные преимущества, казалось, давали ему право; и поскольку он, сверх всего, по-королевски роскошно сорил деньгами и был самым щедрым из всех, то пользовался всеобщим восхищением при Трапезундском дворе. Мужчины даже считали смешным ему завидовать, а женщины – сказать ли? —  женщины — короче, не было ни одной дамы в Трапезунде, не исключая императрицу Никею, которая либо не предпринимала бы достаточно откровенных мер против свободы своего сердца, либо, по крайней мере, с полной уверенностью в прочности своей добродетели не жаждала бы добиться удовольствия быть им замеченной.

Одна Нарцисса составляла исключение; Нарцисса был единственной, кто вела себя так, как будто у неё либо не было глаз для его совершенств, либо она не имела ни малейшего желания быть замеченной им, не говоря уж о том, чтобы быть им выделенной. Не то чтобы она не была поражена, впервые его увидев, так же, как он не был поражён при её виде; но оба были менее поражены тем, что увидели, нежели тем, чего они ожидали и не обнаружили. Нарцисс столь мало сомневался в том, что первое впечатление, которое он был уверен произвести на Нарциссу, будет решающим, что он представлял себя ей с выражением лица, говорившим ей на могучем духовном языке глаз со всей возможной силой: Ты ощущаешь присутствие твоего победителя? Разве ты не отказываешься от любого тщетного намерения ему сопротивляться? Но Нарцисса, слишком хорошо понявшая его взгляд, метнула ему ответ на том же языке и так быстро, что казалось, что она опережает его вопрос: Как? Мне ты осмеливаешься глядеть в глаза с такими притязаниями? Ты не смущён? Ты не потупил взгляд при моём виде? Самонадеянная тварь! Как я рада, что могу тебя смирить!

Сколь ни короток был этот первый «глазной» разговор, однако он, казалось, многое решил и оказал на них обоих одинаковое действие. Без уступок друг другу и (само собой разумеется) никогда не уклоняясь даже на волосок от соблюдения высшего приличия, с её стороны, и от рыцарской галантности, с его стороны, оба вели себя так равнодушно, так рассеянно, с таким морозным холодом по отношению друг к другу, что они, кажется, непременно должны были ошибиться в том, как каждый из них рассматривал сложившееся положение. Нарцисса, для которой всеобщее преклонение было столь же привычным, как дыхание, полагала, что она принца, так явно дававшего отпор её прелестям, слишком глубоко презирала, чтобы быть обиженной его равнодушием, и всё же удвоила, сама того не осознавая, всё, что было в силах искусства, чтобы сделать неотразимым колдовство её прелестей. Нарцисс же, считавший её холодность проявлением сильно оскорблённого тщеславия, — а в сущности всего лишь простым притворством, — не сомневался, что ему нужно только стойко продержаться несколько дней, чтобы обнаружить, что она намного податливее. Но в этом он просчитался. Нарцисса с каждым днём становилась, как ему казалось, любезнее — и холоднее; однако он сам воображал иногда, что испытывает в себе своего рода предчувствие того, что она может стать для него опаснее, чем его гордость хотела бы в этом признаться. Я не могу сказать, было ли это предчувствие, возможно, внушено Зелоло; достаточно сказать, что оно пугало его, и он думал, что не может выработать достаточные меры предосторожности против этого. Он бросился в водоворот развлечений всякого рода, его пренебрежение Нарциссой граничило с грубостью, казалось, что надеясь задеть её самолюбие, он принимался ухаживать то за одной, то за другой дамой, которая только могла в некоторой степени претендовать на такое отличие, — в общем, испробовал всё, что может испробовать в таком случае себялюбец, чтобы его гордость одержала победу, которой его лишила гордость не менее влюбленной в себя красотки. Но Нарцисса, либо потому, что она действительно не испытывала к нему никакого чувства, либо полагала, что она его ранее не смирила в достаточной мере, поскольку ему пришлось сдаться ей на милость и немилость, упорствовала в своей реальной или кажущейся холодности с такой свободной и спокойной беспристрастностью, что Нарцисс, из-за незавидных результатов  принятых им мер попав в совершенно непривычное для него замешательство, не раз испытывал искушение, обратиться за помощью к великому магу Аркелаю, — если бы только он знал, где его можно найти.

Между тем истина — каковую он, однако, не смог бы узнать без помощи упомянутого мага (по причине, которая едва ли могла бы произойти) — заключалась в том, что прекрасная Нарцисса, при всей её холодности и видимой небрежности, уделяла ему больше внимания, чем она сама, казалось, осознавала. Гермелина, пользовавшаяся наибольшим доверием среди её служанок, могла бы много рассказать ему об этом, если бы она не была также самой верной, самой скрытный и самой неподкупной из всех служанок Трапезундской империи. Фактически Гермелина была единственным человеком в мире, с которым Гелиана могла говорить о Дагобере; но с ней она более ни о чём другом и не говорила. Однако Гермелина из уст своей госпожи не слышала ни слова, на основании которого она могла бы сделать вывод, что он для неё самый безразличный из всех людей. Но она говорила о нем, смеялась, шутила и издевалась над ним, интересовалась всем тем, что он делал или не делал, и Гермелине даже было поручено выведать о самых мелких обстоятельствах его дневной и ночной жизни через ее племянницу, которая была любовницей его самого доверенного, но не такого  уж неподкупного камердинера. Из всего этого Гермелина, не подавая ни малейшего намёка своей госпоже, сделала тот вывод, что она в принципе может проявлять некоторый интерес к принцу Дагоберу.

Так обстояли дела между Нарциссом и Нарциссой, когда духи-хранители Зелоло и Махадуфа, которые на этот раз всё пустили на самотёк и, по привычке, остались в роли безучастных зрителей, вновь собрались вместе, чтобы рассказать друг другу о своих наблюдениях и совместно разобрать, что можно было бы сделать.

— Твоё средство, Махадуфа, — сказал Зелоло, — от которого мы оба так много ожидали, кажется, не подействовало.

— Как так? — спросила Махадуфа.

— Дело говорит само за себя. Наши два нарцисса еще так же далеки друг от друга и так же влюблены сами в себя, как и прежде.

— Я так не думаю; как насчет вашего принца?

— Я должен признаться, что он, кажется, становится постепенно немного мягче. У него есть моменты, когда он готов признаться сам себе, что для него невозможно разорвать невидимые цепи, которые она наложила на него, как бы тошно ни было его гордости от такого признания. Но признаться в этом ей, пока она относится к нему так же заносчиво, как и раньше? — Никогда! Скорее он спрыгнет со Левкадской скалы, чем станет так сильно унижаться.

— Ему нет нужды это совершать, Зелоло. Или я во всём сильно ошибаюсь, или любовь набросила свою сеть на обоих строптивцев, и Нарцисса опутана столь же крепко, как и он.

— Что тебя заставляет в это верить?

— У меня для этого надёжные основания. Она каждый день всё больше думает о нём, да, дело зашло так далеко, что это единственный предмет, который занимает её воображение и к которому относится всё, о чём она думает и что делает. Для него она окружает себя всем блеском и глянцем, которые только искусство в состоянии предложить природе; из-за него она хочет быть ещё красивее, если бы можно было это сделать, чем сейчас; из-за него она появляется везде, где надеется найти его ...

— Чтобы довести самым холодным презрением до бешенства!

— Если бы это даже было так, давайте рассмотрим, с каким намерением она это делает. Какую иную цель она может преследовать, насильно заставляя его сердце капитулировать, поскольку он не хочет сдаться по-хорошему? Не начинает ли она, как только окажется в одиночестве, вымещать раздражение на всём, что попадётся ей под руку? Разве не приходится ей делать над собой чрезмерное усилие даже в обществе, чтобы скрыть свое недовольство его поведением по отношению к ней, хотя бы это поведение было таким вежливым, какого равнодушный человек может только пожелать? Я клянусь, Зелоло, что бывают моменты, когда она хотела бы превратиться в тигра, чтобы наброситься на него с клыками и когтями.

— Если это, — сказал Зелоло, смеясь, — означает, что она начинает его любить, то я должен признаться, что не имею никакого понятия о любви этих дочерей Евы.

— Вполне возможно, что ты прав, Зелоло. Между тем я вовсе не утверждаю, что она уже его любит. Всё, чего я желала для начала, так только того, чтобы она не была к Нарциссу безразлична. С того момента, как она стала на него гневаться, стала думать, что она его ненавидит, что он ей противен, я успокоилась и жалею только о том, что эти страсти пока ещё слишком быстротечны.

— Я очень беспокоюсь, что Нарцисс не удовлетворится любовью, столь похожей на ненависть.

— Зелоло, это уже зависит от него и от тебя; позаботьтесь о том, чтобы хорошо в этом преуспеть.

— Серьёзно говоря, Махадуфа, я не знаю ни одного случая, когда бы любовь не основывалась на глубоком взаимном уважении, и никакая иная любовь не способна излечить наших подопечных от болезненной склонности любить только самих себя. Всё, что происходило в душе той и другого с тех пор, как они повстречались, есть не что иное, как горький плод этого болезненного нарциссизма;  как он может способствовать тому благополучному изменницею, к которому мы стремимся?

— Мне кажется, — ответила периза, — страсти для душ людей то же самое, что лихорадка для их тел. Природа стремится избавиться от случайной, но тяжёлой болезни с помощью этих бурных потрясений, и ей это удается если не во всех, то в большинстве случаев, когда душа и тело еще молоды, сильны и её основные жизненные инструменты еще не испорчены. Поскольку это как раз наблюдается в случае наших подопечных, я сильно надеюсь, что они таким образом смогут выздороветь. Увидев друг друга, они не могли не понравиться друг другу и не испытать взаимное влечение. Но притязания преувеличенной самовлюблённости перехватили электрическую искру; обманутые ожидания, уязвленная гордость, нетерпение из-за непривычного противодействия должны были, наконец, разразиться этими мучительными страстями, которые, поскольку они питаются простым недоразумением, не могут продолжаться дольше самого недоразумения.

— Так что ты полагаешь, — сказал Зелоло, — всё было бы хорошо, если бы Нарцисс и Нарцисса знали, что они, вопреки всякой видимости,  обладают сильной склонностью к взаимной любви? Но как они могут в этом убедить себя, пока бессмысленные притязания самовлюбленности делают невозможной даже простую близость между ними?

— Я очень хорошо понимаю, — сказала Махадуфа, — как это станет возможным; но признаюсь, что на это потребуется время, если только им на помощь не приидут внешние обстоятельства.

— Неужели мы ничего не можем сделать, — сказал Зелоло, — чтобы незаметно ускорить появление таких обстоятельств без излишнего покушения на свободу наших подопечных, каковое нам, как ты знаешь, запрещено нерушимым законом?

— У меня есть кое-какие задумки, Зелоло, и я тебя с ними познакомлю, как только сама себе всё уясню.

На этом оба духа снова расстались, а я вновь возвращаюсь к моим себялюбцам.



Продолжение следует (если войны не будет)
Tags: немецкая литература, перевод
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • aenigma

    aenigma De summo planus, sed non ego planus in imo, Versor utrique manu, diverso et munere fingor. Altera pars revocat quidquid pars altera…

  • Умберто Эко

    Умберто Эко Компьютер провоцирует на письмо даже тогда, когда сказать нечего. Компьютер позволяет совершенствовать текст до бесконечности.

  • Былое и думы

    Былое и думы Я вот тут подумал, что период между уже сдохшим лучшим другом всех физкультурников и перед явлением отравителя (он же лучший друг…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments