klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Адель Шопенгауэр Домашняя сказка


В одном старом доме жили три старые девы. У них было небольшое состояние, которое они старались прирастить кружевоплетением и тонким шитьём. Им удавалось достигнуть желаемого, ибо по воскресеньям в блестящем медном горшке варилась курица, а по большим праздникам пеклись пироги и лоснящийся бок коричневого телёнка встречал их брата, викария в Гроссхёршау, когда он прибывал на ярмарку в город, чтобы навестить трёх сестёр и вволю повеселиться. Викарий был маленьким сухоньким сморщенным человечком, которому нисколько не помогали хорошо проведённые дни. У него были бледно-голубые глаза, которые он каждый раз возводил горé, когда заходила речь о счастье, и при этом он вздыхал так жалобно, что старые девы становились тихими, как мышки, и даже кошка сразу же переставала играть клубком ниток.
Однажды  вечером три добрые женщины сидели в сумерки все вместе и рассказывали друг другу о хороших и ужасных случаях из жизни. Их брат викарий  только что удалился от них с потайным фонарём в руках, чтобы навестить прихожан своей довольно отдалённой епархии. В этот раз он снова столь тяжело вздыхал, что домашний пёс начал выть, и он смог бы разжалобить камень, не говоря уже о трёх добрых девах.
— Ах! — сказала Сабина, старшая из сестёр, — жаль, что братец викарий  не может поменять судьбу и стать мужем черноволосой Барби, вместо того чтобы быть священником. Он всё ещё никак не успокоится. Анна-Мария, ты слышала, как он вздыхал сегодня вечером? Тот случай никак не оставит его в покое.
— Да, да, — ответила сестра, бывшая младшей и самой свеженькой из сестёр. В погружающейся в темноту комнате она потихоньку прибиралась, перемещаясь на своих маленьких ножках. Кошка же между тем добралась до остатков жаркого, расшуровав при этом до яркого пламени угасавший огонь. — Да, да, — это всё ещё давит на него. Хотя уже шестнадцать лет, как над этим растёт трава. Я готова согласиться, что было бы удачей, если бы мы теперь смогли обратиться со священной мольбой в Деве Марии на небесах, заступнице за нас и наши грехи!
При этом совсем уставшая старшая сестра присела на низкую табуретку у камина. В те времена ещё не было таких небольших плит, как сейчас, и высокие кафельные печи можно было найти только в общественных домах и на постоялых дворах.
— Иисус, Мария и Иосиф! — произнесла средняя сестра, худая, длинная и похожая на Ксантиппу. — Вы бы получили вредную тётку, злую Ильзу. Никто не хочет эту Барби в качестве золовки! Она ни во что не верит, работать не хочет, но командовать она рада весь длинный день! Анна-Мария, зажги же свет, уже совсем стемнело!  Лампа нова дымит! Ничего ты не можешь делать как надо, каждую минуту за тобой нужен глаз да глаз! Да, чёрная Барби, она была красива, надо это признать, хотя и не христианка!
— Не знаю, правда ли, — спросила Сабина, — её будто бы вывезли из Апольды после смерти конного смотрителя. Он, вроде бы, тоже был привержен новому учению, отстраняющему нас от Бога? Вы слышали, как об этом недавно рассказывал патер Ремигиус? Веймарцы верят в духов, а не в привидений, бедных душ, блуждающих, пока не попадут в Чистилище, но…
— Что за глупости ты несёшь, девчонка? — проворчала Агата. — Все души должны оказаться в Чистилище. Ты была сегодня на панихиде по перчаточнику Йобсту? Завтра очередь Анны-Марии.
— Прекрасно! Да помилует Бог наши бедные души! Но не все души должны пребывать в Чистилище, пока они не попадут к Господу нашему в Рай. Разве ты, Агата, не знаешь, как пивовар, бивший своих учеников и бросивший их в пивную бочку, носился с пивной бочкой на голове целых семь ночей на кладбище по Магдаленову переулку — или нет, не на голове, а на  плечах.
— Чушь! — горячо возразила Агата. — Все души отправляются в Чистилище, а впрочем, тамошние верят также в кобольдов и домовых — элементарными духами называет их патер Ремигиус.
— Послушайте, — прошептала крохотная толстушка, — разве всё не так и есть? Прошу тебя, дитя, зажги свет! Посмотри только на сундук в углу! Он похож на согбенного седого старца! У меня холодный пот по спине бежит, лишь услышу что-нибудь про кобольдов. Тебя уже прихватывал во сне домовой, Сабина? Господи, кто там выглядывает из-за тарелок в буфете?
—  Глупости без конца! — проворчала Агата. — Это мой старый чепчик, я его повесила на бутылку с уксусом.
— Однако,  — спросила всё ещё слегка напуганная сестра Сабина, — разве ты не веришь в дурной глаз и ведьм? К тому же, люди рассказывают все эти страшные истории. Дьявол, превращающийся в прекрасную блудницу…
— Да, вот это нечто совсем другое, — согласилась та. — Любой правоверный христианин должен признать, что сатанинская сила обладает способностью являться бедному человеку во множестве разных личин. Я уже сто раз думала о том, не принесла ли черноволосая Барби брату викарию нечто такое, из-за чего он так крепко в неё втюрился? Что-то вроде зелья…
— Ради Бога, сестра! Прошу, посмотри! Там в углу что-то кружится и кружится, совсем низко над полом. Разве ты ничего не видишь?
— Как же может девка испортить жизнь человеку! Что, ради всего святого, я должна увидеть? Я вижу твою прялку, которую ты там поставила, два серо-зелёные домашнее туфли братца, забытые им. Чёрт! Что за дела? Погода портится, и дождь уже минут пятнадцать бьёт в стекло!
— Невыносимо! — вскрикнула, подпрыгнув, Анна-Мария. — Говорите, что хотите, но там в углу что-то движется! Вы не поверите, но в доме, кроме нас, есть ещё нечто одушевлённое! Боже! Только бы это не был бедный прóклятый дух, или пусть бы он был из смирного племени, о котором говорила Христина, какой-нибудь гномик, элементарный дух, о котором рассказывал патер.
— Замолчи! — Агата и Сабина накинулись на испуганную сестру, — Своей болтовнёй та накличешь зло в дом. Сатана может принять любую форму, и своей легкомысленной речью ты приманиваешь его для твоего соблазна.
В этот момент раздался вечерний звон. Три сестры замолкли, каждая взяла в руки молитвенник и чётки, и они начали читать «Богородицу». Не успели они далеко продвинуться в своём благочестивом деле, как три  удара в дверь дали понять, что кто-то просится войти.
Некоторое время сёстры раздумывали, кто может стучаться в такую неподходящий час и в такую погоду, и будет ли вообще разумным открывать дверь. Но любопытство взяло верх, и младшая со старшей просеменили к двери, чтобы её открыть. Агата же сняла с верха лестницы лампу, чтобы посветить сестрам.
Когда дверь отворилась, в дом вступила нежная девушка лет четырнадцати, с парой чёрных как смоль глаз, взглянувших на сестру Агату. Войдя внутрь, она сделала книксен. Но прежде чем она открыла алые губки для приветствия, Анна-Мария и Сабина воскликнули одновременно:
— Барби! Барби! Жива и здорова!
— О, нет! — воскликнула малышка, в то время как её глаза наполнились слезами. — Нет, к сожалению, её больше нет в живых, а я всего лишь её дочь. Мы её похоронили в среду в полдевятого. А поскольку она так часто мне рассказывала о своей тётушке и о своём дядюшке викарии и поскольку я  совсем одна-одинёшенька на всём белом свете, — тут её голос задрожал от всхлипов, — вот я и пришла попросить тётушку позаботиться обо мне и посоветовать, как мне быть.
С этими словам она снова сделала маленький книксен. Уже при её первых словах Агата спустилась с лестницы с лампой в руках и теперь стояла, ярко освещая нежное личико девушки. С латунной лампой в высоко поднятой худой руке она выглядела довольно странно и её сразу выделившиеся суровые черты лица резко контрастировали с настроением бедной девушки, у которой слова замерли на устах. Тщательное исследование, которому она позволила себя подвергнуть, не принесло ничего нового. Прекрасная племянница и сама не знала, что же, собственно, привело её сюда. Скорее всего, это был страх перед лихими всё ещё слоняющимися повсюду мятежниками и прочими недовольными после беспорядков в старом городе.
После смерти отца, служившего ландскнехтом в полку князя в Майнце, мать с дочкой ходили из деревни в деревню, обосновавшись, наконец, в Апольде, где у отца была тётка. Он рекомендовал им обратиться к ней, надеясь, что она оставит им наследство. Но вышло всё плохо. Едва они прожили там несколько месяцев, как тётку хватил удар, и она внезапно скончалась, не оставив завещания. С тех пор  мать с дочкой жили в нужде, добывая пропитание подёнщиной, пока мать не заболела, умерев через несколько недель.
Постоянно возобновлявшиеся религиозные войны сопровождались мятежами и беспорядками, вызвавшими бедствия, которые заставили одинокую девушку попытаться разыскать единственных ещё оставшихся у неё родственников. Ей не пришло в голову, что этому могла помешать разновидность её веры, поскольку девушка постепенно после смерти её отца склонялась к принятию нового учения. Она опиралась только на зов крови.
К тому же у Марианны был такой весёлый нрав! Она буквально лучилась радостью. Она явилась как путник издалека, ибо знала и Веймар, и Апольду! Да, ей надо было лишь на пять лет раньше родиться, чтобы появиться на свет в Майнце, где отец служил у князя, когда он женился на её матери. И дитя солдата унаследовало от него задор и страсть к путешествиям. Вот почему она бойко отправилась с Богом к сёстрам в Эрфурт, ничего о них не узнав; она думала, что там всё будет хорошо, хотя собственно и не могла объяснить, каким образом. Но когда сестра Агата с латунной лампой в руке оказалась вплотную перед ней, светя так резко ей в лицо, она скорее заплакала бы, если бы это было уместно в присутствии тётушки! К счастью, они стали её расспрашивать; в противном случае она, очевидно, не знала бы, что и сказать.
За всеми этим рассказами и болтовнёй незаметно наступила ночь. Девочку разместили с Сабиной, и всё стихло в старом доме.
Только у Анны-Марии — названной в честь двоюродной бабушки и носившей то же имя, что и вновь прибывшая — не было прежнего спокойствия. Она охотно заснула бы, ибо на следующее утро начиналась неделя её дежурства по хозяйству, но она слышала, как снаружи происходит какое-то движение. Это дрова в очаге — раздавался как бы лёгкий треск. Я совсем про это забыла, — подумала Анна-Мария. Теперь как будто поднимают воду в ведре из колодца; а теперь звук такой, как будто чистят замки или скребутся о дубовый шкаф; а теперь скрипит сломанная ножка сундука!
Она потихоньку поднялась и осмелилась взглянуть в замочную скважину, но не увидела ничего кроме лучика матового цвета, поэтому испуганно проскользнула назад под одеяло.
Часы на башне пробили шесть. Анна-Мария испуганно вскочила. Она услышала, как народ уже возвращался с ранней обедни,  и поспешила в гостиную. О, как же будет сердиться сестра Агата из-за  того, что она проспала в понедельник! Но как странно! Сегодня нигде не было ни пылинки — как будто уже было подметено! Лавки, стулья и столы блестели в утреннем свете, как будто кто-то всё часами скрёб и натирал воском. Наколотых дров уже вчера не должно было остаться, но их лежало ещё много под плитой. И вода была принесена — чистая и холодная. Сегодня Анне-Марии можно было даже палец о палец не ударять, и Агата, сверх того, похвалила её во время завтрака за то, что всё в таком порядке.
Добрая маленькая толстушка мысленно возблагодарила Господа. Она охотно обдумала бы причинно-следственные связи событий, если бы обдумывание вообще входило в круг её интересов.
После завтрака сёстры держали совет и решили оставить у себя племянницу. Потому что, как заявила Агата, я старею и уже не могу больше всё делать одна!  Анна-Мария и Сабина думали про себя, что это как раз они почти всё и делают, но не сказали ни слова.
И вот осталась Марианна, свежая деревенская розочка, жить в старом доме. Каждый день она отнимала у трёх добрых сестёр часть их работы! Лестница и карниз, плита и посуда, шкафы и столы сияли чистотой, а у девушки всё равно оставалось время. Весь день она плясала и прыгала в доме, посещала церковные службы, провожала часть пути домой дядюшку викария по воскресеньям, несмотря на его вздохи, и несла его фонарь, если он возвращался вечером. Конечно, она брала в провожатые соседского Ганса. Это был ещё мальчишка лет пятнадцати от роду, прислуживавший отцу в лавке. Викарий считал, что он снова счастлив, идя домой вместе с двумя подростками, забыв про вздохи и возвращаясь мечтами к прекрасным дням юности.
Лучше всего было Марианне, когда она, сидя на скамеечке рядом с добрым старцем, пряла шёлковую нить, чему научилась у матери. При этом она что-то рассказывала или пела, и в таких случаях казалось, что огонь в камине наклонялся в сторону милой девушки. Огонь пылал тихо и бесшумно, он прислушивался. Стаканы в буфете тихо позвякивали в лад — как же могло быть по-другому, если что-то внутри так нежно-тоскливо звучало, как аккордеон? А потом она рассказала о тихом народце (это только сказка, сказала она), живущем под очагом и тихонько поскрипывающем, тайком сообщая о будущей судьбе. Люди прекрасно слышат этот разговор, но думают, что это кипит суп. Потом она рассказала про их крошечные свадьбы и крестины.
— Да простит тебе Господь эту греховную болтовню, —  заявила Агата. — Как могут проклятые души осквернять таинство? — И она перекрестилась.
— Они его не оскверняют, тётушка, — уверила Марианна. — И это вовсе не проклятые души. Бог любит их как и нас, но Он дал им другую судьбу, другой путь в жизни, чем нам, людям; и если в каком-нибудь доме произносится благословение и жителя этого дома крестят, освящают, оплакивают или хоронят, то маленький народец присоединяется сзади и идёт гуськом, ожидая у церковных ворот, пока не будет произнесено благословение. Божье благословение столь безмерно, что его хватает на всех нас! Маленький же ребёнок этих духов с тех пор принадлежит этому дому, где он получил благословение, особенно же тому человеку, который поделился с ним благословением. Он служит ему и любит его до конца жизни.
— Все духи добрые! — заявил сосед, вошедший в это время в дом. — Откуда всё это взяла эта девушка?
— Я, право же, не знаю, господин Миллер! — плаксиво ответила малышка. — Всё это неожиданно пришло мне на ум, как будто всё это кто-то мне нашептал. Но это всего лишь сказка!
— Лучше бы ты внимательнее глядела на прялку! — проворчала тётя Агата.
— Но вся пряжа уже готова, — сказала девушка. — За рассказом дело идёт быстрее.
— Ах, — заметила толстая Анна-Мария, — если бы я так не боялась, я бы охотно слушала. Должно быть, неплохо иметь такого духа.
— О, да! — заявил Ганс, только что вошедший и забывший спросить, о чём идёт речь, и поэтому ждавший, что об этом ему напомнят. — Но бывают такие полтергейсты, то есть злые домовые духи, которые по ночам всё переворачивают, они ябедничают хозяйке, если у служанки есть возлюбленный, они выпивают молоко у детей и пиво у стариков. Они ужасны. В винном погребе кума Гирпеля живёт один, кряхтящий и стонущий, так что я только лишь подумаю о нём, как у меня холодный пот по спине течёт.
— Ужас какой! — сказала Анна-Мария. — Я о нём слышала, что он похож на крысу и в то же время на мальчика. Другие духи только пугают людей, а этот топчется по спине своими жёсткими, как веретено, ножками и раздирает тело холодными, как лёд, когтями. Как говорят: кровь у меня стынет в жилах!
— Но почему же тебе угодно так плохо думать о малышах? — спросила Марианна. — И ты, и я носим имя нашей двоюродной прабабушки. Кто знает, быть может, мы могли бы унаследовать от неё общее мнение! И я хочу впредь уважительно относиться к моему домовому, каждый вечер ставить ему блюдце молока и на Рождество печь ему Рождественский кекс. Ему будет приятно, даже если он ничем этим не воспользуется.
Но поскольку эти речи всерьёз рассердили сестру Агату, они обе замолчали.

ХХХ
Однажды под Рождество Марианна проснулась, когда пробило полночь. Ей показалось, что её пробудила нежная мелодия. Луна сияла сквозь похожую на лилию прорезь в окне, отбрасывая широкий луч света на покрывало. На самом краю луча стояла серенькая фигура, черты которой невозможно было разглядеть в полутьме. Когда она вскочила с криком, всё пропало. Часы на башне повторили разбудившую её мелодию, но в прежде ею не слышанной тональности, и, затихая, снова её усыпили.
На следующее утро её вдруг осенило, что сегодня её день рождения. Увы! Мне никто ничего не подарит, — вздохнула она, и две светлые слезинки скатились на соломенный матрас, который она только что встряхнула. Ясные капли упали на тёмный пурпур предмета, прежде ею не замеченного. Она взяла в руки старомодный футляр для ювелирных украшений, отделанный серебром и запертый на ключ. Марианна стала наугад нажимать здесь и там, пружинка щёлкнула, и её глазам предстало прекраснейшее ожерелье из светлых карбункулов и две серьги. Всё было отделано золотом и серебром. Повертев футлярчик в руках, она обнаружила своё имя «Марианна» и точную дату, только год был указан на сто лет раньше — 1423. «Это принадлежало нашей двоюродной прабабушке», — сказала она тихо и задумчиво, — «и у нас один и тот же день рождения!» И внезапно она снова принялась от души смеяться и смеялась так сильно, что у неё глаза наполнились светлыми слезами. «И у нас, у меня и у моей двоюродной прабабушки, есть одинаковый домовой, серенький человечек, стоявший ночью у меня на кровати, он-то и принёс это украшение. Большое спасибо!» — сказала она, всё ещё смеясь, и сделала маленький книксен. А потом бросилась бегом рассказать обо всём тётушкам.
Тётушки едва поверили своим ушам. Они притихли, а Сабину отправили за братом викарием. Агата же перекрестилась.
Таинственность и чудесность подарка неописуемо возбудили Марианну. Она не хотела об этом более разговаривать, но продолжала обдумывать связь этого происшествия с миром духов.
Поздно вечером она прокралась в гостиную и оставила духам хлеба и молока. На следующее утро и то, и другое исчезло, а на их месте остался стебелёк розмарина. «Это оставил Ганс!» — сказала Сабина, но Марианна думала по-другому.
И в самом деле, казалось, что милое дитя связано нежной связью с высшим миром. Эти в высшей степени необыкновенные события заставили даже соседа прикусить свой острый язычок, а всех жильцов старого дома и близких друзей девушки сплотиться теснее вокруг неё. Даже жившие далеко их знакомые потянулись для решения мелких затруднений к красивой девушке, которая всегда помогала, всегда давала верные советы и руку помощи. По кратком размышлении она оказывала помощь как больному ребёнку, так и переставшей доиться корове, и куда она накладывала свои белые пальчики, там их ждала удача.
— Она пользуется благосклонностью у Бога и людей! — говаривал со вздохом викарий.
— А также у вас, дядюшка! — дополняла, смеясь, малышка. — И она была права.
Между тем братец викарий впал в задумчивость с момента находки семейной драгоценности. В требнике его прапрадеда действительно стояла та самая дата дня рождения двоюродной прабабушки, рано скончавшейся от любовной тоски. Это украшение, — которое он запомнил ещё в те годы, — было в их семье сокровищем Нибелунгов, потерянной драгоценностью. Дедушка, бабушка, даже родители часто о нём рассказывали. Ювелир, которому викарий показал одну серьгу, оценил её очень дорого. С тех пор бархатный ларец благочестивого викария прожигал ему карман, и карбункулы сверкали огненными дьявольскими языками, жаждущими схватить его душу. Он долго и тяжело боролся сам с собой, не лучше ли сразу отнять украшение у малышки, чтобы освободить её от искусителя. Нет, сказал он, наконец, медленно прохаживаясь по комнате туда и сюда, почти неслышно ступая, как будто не желая никому помешать, — она сама должна сделать доброе дело, пожертвовать мамону и построить церковь в честь Богоматери, с мечом в сердце; тем самым мы будем молиться за душу двоюродной прабабушки и за душу её матери, которая, вероятно, была бы ещё счастливее, если бы… — тут он начал вздыхать; устыжённый, он взглянул в угол и начал читать свой молитвенник.
Марианна даже не подозревала того, что её ожидало. За час до всенощной в ночь под Рождество она снова проскользнула в одних чулках в гостиную, в углу которой был устроен красиво изукрашенный вертеп с яслями в честь завтрашнего праздника. Она, соседский Ганс и ещё один мальчик, живший по соседству, хотели представлять поклонение пастухов. Они выучили великолепную песню, они должны были раздать принесённые или жертвенные подарки сёстрам. Это только ещё начинало входить в обычай. Весь вечер она всё чистила и приводила в порядок и теперь захотела взглянуть ещё раз, чтобы убедиться, что ничего не забыто.
Однако когда она взглянула из коридора в гостиную через специальное окошечко, то от чудовищного прежде никогда не испытанного страха замерла на месте: вся комната была освещена. Хотя лампа не горела, и у подножия яслей сидел тот самый серенький человечек, который принёс ей украшение. Он был ещё молод, но черты его были взрослыми на тонко очерченном задумчивом лице. Его ручки были нежны, как лилии, и его выставленная вперёд нога в сером сапоге казалась меньше, чем её. Одеяние человечка сверкало сероватым отливом, напоминая одновременно воду и паутину. На голове была серенькая шапочка, скреплённая с одеянием и напоминающая капюшон. Это серое существо сидело на первой ступеньке небольшого вертепа и болтало с другим, более грубым на вид существом того же рода, стоявшим перед ним и имевшим нечто корнеобразное в сучковатых кривых ножках. На нём был коричневый сюртук, как бы обгрызенный крысами, болтавшийся на нём, тряся лохмотьями. Шапка его была из крысиного меха с головой крысы.
Во время этого таинственного разговора распахнулось окно, в ореоле кружащихся снежинок в комнату проникло третье, ещё более удивительное существо, в компанию с первыми двумя. Это было существо женского пола, всё тело которой, казалось, состояло из вуалей, так что даже её лицо при каждом движении как бы покрывалось флёром. Она говорила певучим голосом, напоминавшим стеклянную гармонику:

Холод, ветер, день ли, ночь, я лечу, тумана дочь.
Вы в тепле, мои друзья, вся в трудах — как мёрзну я!
Не жалею окнам льда, стёкла крашу я всегда,
Всюду ледяной узор — на колодец, хлев и двор.
Сосульки к крыше прилепила, получилось очень мило
Псы же стали тише мыши, кошки спрятались на крыше.
Все ступеньки подмела, хворост в связках принесла
Выдула с тропинок снег, не упал чтоб человек
Над молоком поколдовала — сливками тот час же  стало
Тесто тут же поднялось, пиво славно удалось,
И на крыше поутру конопатила дыру
Вход в подвал я заперла и дорогу подмела
Лён доткала до конца, дев порадовать сердца
Щедро смазала часы для работ, не для красы
Рано всех я пробуждаю, в церковь сонных посылаю
Если б я могла остаться, с ними всеми пообщаться!
Их могла бы защищать, дать советы, вразумлять!
У судьбы мне приговор — ночью посещать их двор.

Парень в коричневом платье, с нетерпением слушавший её речь, изрек с хриплым смехом:

В подвале, где совсем темно,
Мне так судьбою суждено:

Людей ругать, людей дразнить
Побольше зла им причинить

Трещать, шуметь, выть и ворчать,
Хрипеть, кричать, скрестись, стучать

Сижу в подвале я в глубоком
Слежу за всеми зорким оком

Хочу страшилой для всех стать
Сестёр покрепче напугать

Люблю занятья очень эти
Нет лучше ничего на свете

Вы кушать рады за столом
Сижу в чулане я пустом

Нельзя мне вымолвить ни слова
Могу лишь жуть нагнать сурово


Но тут поднялся маленький серенький и взглянул, нахмурив брови, на коричневого человечка:
— Ах, ты, чудовище! — угрожающе произнёс он. — Ты знаешь, что лишь в этот час ты вправе показать свой прежний облик. Завтра ты будешь только бессловесным голосом, стонущим звуком, скрипящей дверью, эхом в подвале — а сегодня ты исчезнешь в бессильном гневе. Прошу вас, встаньте оба в сторонке, но помогите мне защитить и уберечь мою благословенную сестрёнку! А ты, почтенная Дева тумана, поговори с тётушкой Метелицей у колодца, чтобы и она нам помогла, а ты, дикарь, не смей пугать девушку! Она достойна всяческого уважения, так как заботится о нас, духах, и в доме, и во дворе. У неё добрые руки, она не разрушает связи, соединяющей нас, духов, со старым домом и со старым очагом. Каждый вечер она ставит перед дверью молоко и хлеб. От её глаза нет сглаза, от её языка не болят мои бока. Она не мучит и не дразнит меня без толку.
— Да, это так, — прохрипел коричневый человечек. — И надо мною она не насмехается, не ругает меня. Когда я бормочу и кряхчу, она спокойно крестится, а не гонит меня злыми проклятиями назад в мою дыру в чулане.
— Она ни соломинки не сминает и не давит жучков на моих тропинках, — сказала Дочь тумана. — Она рада, когда я помогаю ей прясть, хотя она мало во мне нуждается, настолько она сама по себе крепка и расторопна.
— За это мы её и почитаем!
Тут все затихли и далее лишь потихоньку шептались. Невозможно было разобрать их разговор.
— Но ты поберегись! — сказала, наконец, Дочь тумана, подняв кверху белоснежный палец.
— Да, да, поберегись! — ухмыльнулся коричневый человечек, — чтобы не стать вновь только голосом. Хи, хи, хи, Голосом в тумане!
У Марианны прервалось дыхание, она закрыла глаза, чтобы ничего не видеть. Вскоре она пришла в себя и поспешила в комнату. Раздался бой часов: «Христос родился!», снова пробило, а потом искусно прозвучавшая квинта, и как бы ангельскими голосами серебряные колокольчики, а посреди этого звона был ясно различимы только что услышанные голоса духов, певшие трио:
— Слава и честь человеком рождённому, Господу нашему!
У Марианны подогнулись колени. Она медленно повторяла «Верую», вдруг в её ушах раздалось тихое как бы прилетевшее по воздуху «Аминь!». Её лоб как бы тронуло дуновение ветерка, — и чувства ей отказали.
— Марианна! Марианна! Месса! — раздался голос. И маленький викарий встал у дверей, а за ним сестра Агата, с трудом удерживавшаяся от ругани ради праздника. И все отправились в церковь, а после ранней мессы пришли друзья и соседи полюбоваться вертепом и разделить с сёстрами завтрак.
Дети пели пастушескую песню и вручали подарки. Марианне же во время пения всё время казалось, будто песню заглушает некий верхний голос, похожий на колокольчик, как будто звон колоколов.
— Дитя моё, — сказал на другое утро викарий. — Сегодня святой день, подходящий для благочестивых размышлений и разговоров. Не то чтобы я хотел тебя поругать, не то чтобы я думал о себе самом, — он вздохнул, — но ты получила чудесную редкостную удачу, истинную удачу, которую, если бы мне удалось ею завладеть лет двадцать назад, — он глубоко вздохнул и взглянул на молитвенник в его руках, — однако он в это мгновение овладел собой, так как поднял свои бледно-голубые глаза и посмотрел в розовое лицо Марианны: — знаешь ли ты наверняка, — спросил он мягко, — что это украшение (он взял его со стола) именно то, которое потеряла двоюродная прабабушка, а не подделка, не соблазн злого духа, который ты должна преодолеть по попущению Господа?
— Я это прекрасно знаю, — ответила малышка, подавив всхлипы. — Вы считаете, что я не достойна прекрасного украшения.
— Марианна, — сказал викарий, и резкая дрожь пробежала по его угловатому лицу, — я спрашиваю тебя, убеждена ли ты в том, что это то самое украшение, которое курфюрст подарил благочестивой двоюродной прабабушке на её день рождения в качестве убора невесты и которое бесследно исчезло и считалось исчезнувшим пока ты, как утверждаешь, его не нашла.
— Дядюшка! — пробормотала девушка. — Я его нашла.
— И ты знаешь, кто его принёс? — у бедного викария закружилась голова, ему пришлось ухватиться за подлокотники.
— Дядя! Что я вам сделала?
— Дитя, дитя! Я спрашиваю, что сделали с тобой? Марианна, как попало украшение в твои руки?
— Дядюшка! — ответила Марианна, гордо выпрямляясь,  — то, что я точно знаю, я вам сказала. А то, о чём я догадываюсь, столь удивительно, столь похоже на сон, я этого не знаю. Я только чую это здесь, в моём сердце.
— Говори! — сказал викарий, вытащив свои чётки и опустив глаза.
— Я полагаю, домовой где-то его раздобыл и мне подарил.
— Все добрые духи хвалят Господа!
— Во веки веков, аминь! — ответила Марианна.
Маленькое сморщенное лицо викария сильно задрожало, он был убеждён в непосредственном присутствии злого духа, выпустившего когти, чтобы отнять вечное спасение возлюбленного ребёнка, — но он опомнился и произнёс громким голосом формулу, заклинающую и прогоняющую сатану.
— Поди прочь, дьявольское наваждение, — воскликнул он, а ты, дочь моя, проси четырнадцать святых чудотворцев о помощи, чтобы никакой беды не случилось с твоей бедной юной душой!
Своей мощной рукой он  схватил девушку, прижав её к полу, так что ей пришлось буквально встать перед ним на колени, но драгоценность в его руке не изменилась, и девушка удивлённо и испуганно смотрела то на него, то на украшение, а её яркие губы повторяли за ним наполовину только понятные ей произносимые им слова.
— Отдай мамону церкви, Марианна! — сказал старец спустя некоторое время.
Но малышка помотала головой из стороны в сторону, и слёзы из её глаз хлынули потоком.
В то же самое мгновение снова раздался звук гармоники в обоих её ушах. Он был сильнее прежнего.
— Вы видите? — спросила девушка. — Вот признание моей правоты, украшение бесспорно моё.
В этот момент распахнулась дверь, с причитаниями в комнату вошли три сестры. Они принесли осколки большого стеклянного бокала, из которого викарий пил по праздникам. Этот бокал, стоявший на буфете, внезапно взорвался на тысячу кусочков.
И здесь реальность перевесила, как бывает в большинстве человеческих дел. Из-за громких сожалений и догадок о случившемся несчастье позабыли о более важном вопросе.
Марианна потихоньку ускользнула вместе со своим украшением. Войдя в свою каморку, она сказала: «Дух, ты обиделся на то, что они о тебе подумали», — и вдруг перед ней возникло маленькое серое существо.
Марианна часто уверяла, что при его виде она не испытывала никакого страха. Пара глубоко посаженных синих глаз на нежно-бледном лице смотрели на неё пристально, так что ей казалось, будто она касается того, кому они принадлежали, — но перед ней был только воздух. Серый дух приложил указательный палец к губам и целую минуту молча смотрел на неё. И хотя он ни слова не произнёс, Марианна знала всё, что он хотел сказать, и знала это с такой уверенностью, с которой никогда бедный человеческий взгляд не мог ей сообщить. Теперь Марианна знала, что она не одна на свете, что есть любящий глаз-защитник около неё, охраняющий её. Марианна знала, почему жизнь для неё стала гораздо легче, чем для всех окружающих. Но также ей было понятно, что эта нежная, ни разу словами не выраженная связь, соединяющая её с миром духов, не может быть осквернена даже намёками.
Она отошла на полшага и приложила руку к сильно бьющемуся сердцу. С её губ не слетело ни звука, но она в глубине души чувствовала, как будто она дала духу святую клятву о вечном нерушимом молчании.

Продолжение следует
Tags: немецкая литература, перевод
Subscribe

  • загадка (трудная)

    Один наш знакомый два месяца назад снял комнату в квартире, забитой книгами. Ему было любопытно, чем может заниматься хозяин — нестарый ещё…

  • Цундоку - покупать книги, но не читать их

    積読 - つんどく (tsundoku) - это слово значит ситуацию, когда человек покупает книги, но их не читает. 積む - つむ (tsumu) значит…

  • Реквием по бумажной книге

    Реквием по бумажной книге Я уже больше года не захожу в книжные магазины — всё равно ничего не покупаю, зачем время тратить. Уже давно, бывая…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments