klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Убийство одуванчика


Альфред Дёблин
Убийство одуванчика
Одетый в чёрное мужчина сначала считал свои шаги — раз, два, три, до ста и в обратном порядке, когда поднимался к монастырю Св.Оттилии по широкой тропинке между елей, и при каждом шаге сильно раскачивал бедрами вправо и влево, так что иногда даже шатался. Потом забыл про счёт.
Дружелюбно раскрытые светло-карие глаза смотрели на землю, мелькавшую под ногами, а руки мотались в плечевых суставах, так что белые манжеты съехали, прикрыв наполовину кисти. Когда заходящее красно-жёлтое солнце стало ослеплять его, он дернул головой, а руки торопливо произвели несколько недовольных защитных движений. Тонкая трость покачивалась в правой руке над травами и цветами по обочине дороги, весело сбивая соцветия.
Она застряла среди редких кустиков бурьяна, между тем как господин спокойно и беззаботно продолжал свой путь. При этом серьёзный господин не остановился, но, продолжая путь,  дёрнул слегка за ручку, обиженно взглянул на свою руку, рванул обеими руками за трость сначала безуспешно, потом удачно и сделал шаг назад, запыхавшись, бросив при этом два быстрых взгляда на трость и бурьян, так что подпрыгнула золотая цепь на черном жилете.
Вне себя, толстяк остановился на мгновение. Жёсткая шляпа съехала на затылок. Он примерялся к разросшимся цветам, чтобы затем обрушиться на них с поднятой тростью и нанести удар по безмолвным растениям с кроваво-красным лицом. Удары следовали направо и налево. Над тропинкой летали стебли и листья.
Громко отдуваясь, с горящими глазами господин шёл дальше. Деревья быстро мелькали мимо; господин ни на что не обращал внимания. У него был вздёрнутый нос и плоское безусое лицо, старообразное лицо ребенка с блаженным ротиком.
В резком подъёме следовало быть внимательнее. Когда он сбавил скорость и раздраженно вытер рукой пот с носа, то почувствовал, что его лицо было совершенно искажено, а грудь тяжело вздымалась. Он был в ужасе при мысли, что его может увидеть кто-нибудь из его деловых знакомых или какая-нибудь дама. Он провел украдкой рукой по лицу и убедился, что оно была чистым.
Он затих. Почему он задыхался? Он стыдливо улыбнулся. Увидев перед собой цветы, он прыгнул и забил их тростью теми жестокими, но меткими движениями рук, которыми он привык давать подзатыльники стажерам, если они не достаточно проворно ловили мух в конторе с последующей их сортировкой по размеру.
Серьезный человек покачал несколько раз головой, думая об этом странном случае. «В городе становишься нервным. Город заставляет меня нервничать». Он задумчиво покачал бедрами, взялся за жесткую английскую шляпу и помахал ею над головой, освежая хвойным ароматом свои волосы.
Через некоторое время он снова принялся считать шаги, — раз, два, три. Нога перед ногой, руки болтались в плечевых суставах. Внезапно г-н Михаэль Фишер, в то время как его
взгляд праздно блуждал по краю тропинки, увидел, как коренастая фигура, то есть он сам, сделала шаг в сторону, бросившись к цветам и сбив напрочь головку одуванчику. В непосредственной близости перед ним случилось то, что происходило раньше на темном пути. Этот цветок был похож на другой на чьих-то волосах. Он привлек его глаза, его руки, его трость. Его рука поднимается, палка просвистела, бам! — и головка отлетела. Головка взлетела в воздух и исчезла в траве. Бешено билось сердце коммерсанта. Шлёп!  — ухнула, оторвавшись, головка растения и зарылась в траве. Глубже, всё глубже, насквозь через травяной покров, прямо в землю. Теперь начала она погружаться во внутренность Земли, так что никакие руки не могли её больше удержать. А сверху, из культи стебля, капала, выливалась белая кровь из отверстия, сначала немного, как у парализованного, пускающего слюну из уголка рта, затем густым потоком жёлтой слизистой пены прямо на господина Михаэля, который тщетно пытался убежать, прыгнул вправо, отскочил влево, хотел перепрыгнуть, а на его ноги уже излился поток.
Господин Михаэль механически поправил шляпу на вспотевшей голове, прижал руки с тростью к груди. «Что случилось?» — спросил он через некоторое время. «Я не пьян. Головка не должна прыгать, она должна лежать, она должна лежать в траве. Я убежден, что она спокойно лежит в траве. И кровь. Я не помню этот цветок, я абсолютно не помню».
Он был поражен, растерян, не доверяя своим глазам. В нем всё застыло от чудовищного раздражения, он размышлял в потрясении над цветком, над его погрузившейся головкой, над кровоточащим стеблем. Он всё еще перепрыгивал через слизистый поток. А вдруг его увидит кто-нибудь из деловых знакомых или какая-нибудь дама.
Господин Михаэль Фишер принял самодовольный вид, сжав трость правой рукой. Он взглянул на своё пальто и ещё больше приосанился. Он желал уже укротить своевольные мысли: самообладание! Он, как босс, возьмёт недостаточную покорность под решительный контроль. Этому народу надо активно противостоять: «Что требуется на службе? В моей фирме такое поведение недопустимо. Служитель, выгнать в шею этого парня!» При этом, стоя на месте, он размахивал тростью в воздухе. На его лице появилось сдержанное неприступное выражение. Вот теперь посмотрим. Его превосходство даже зашло так далеко, что он подсмеивался здесь на холме над своей робостью. Как бы это забавно вышло, если бы на всех рекламных столбах Фрейбурга на следующее утро висел плакат с красными буквами: «Совершено убийство взрослого одуванчика, по дороге из Имменталя в монастырь Св. Оттилии, между 7 и 9 часами вечера. В убийстве подозревается…», и так далее. Так насмехался вялый господин в черном, радуясь прохладному вечернему воздуху. Там внизу няни и парочки будут ломать голову над тем, что же такое он совершил. Поднимут шум и крик и испуганно побегут домой. Полицейские будут думать о нём как об убийце, который потихоньку посмеивается себе в кулак. Господин Михаэль вздрогнул в беспокойстве при мысли о своём безрассудстве, он ни за что не смог бы считать себя в такой степени порочным. Но вот тут, на земле, лежало для всех видимое доказательство его явной решительности.
Остаток стебля торчит в воздухе, белая кровь сочится из шеи.
Господин Михаэль слегка вытянул перед собой руки, как бы защищаясь.
Сверху кровь загустела, став очень густой и липкой, так что муравьи в ней завязают.
Господин Михаэль пригладил виски и громко выдохнул воздух.
А рядом в траве тлеет головка. Она раздавлена, она разлагается от дождя, она гниет. Она превращается в жёлтую вонючую грязь, зеленовато-желтоватую, склизкую, как рвотные массы. Она быстро поднимается, натекает на него, прямо на господина Михаэля, хочет его утопить, с хлюпаньем бьётся о его тело, брызгает в нос. Он подпрыгивает, скачет на мысках.
Чувствительный господин вздрогнул. Ощутил во рту неприятный вкус. Он не мог проглотить от отвращения, не переставая сплёвывал. Он часто спотыкался, беспокойно продолжал подпрыгивать, губы у него стали синевато-белыми.
«Я отказываюсь, я отказываюсь самым решительным образом завязать какие-либо отношения с вашей фирмой».
Он прижал носовой платок к носу. Головку нужно убрать, стебель прикрыть, затоптать, присыпать землёй. Лес пахнул трупом растения. Запах окутывал господина Михаэля, становился всё сильнее. На этом месте нужно посадить другой цветок, ароматный, посадить целый сад гвоздик. А труп из леса убрать прочь. Прочь.
В тот момент, когда г-н Фишер хотел остановиться, ему пришло на ум, что было бы смешно повернуть историю вспять, более чем смешно. Что ему до одуванчика? Его охватила дикая ярость при мысли, что он был почти застигнут врасплох. Он не сумел взять себя в руки, прикусил указательный палец:  «Послушай,  я тебе говорю, послушай, паршивая тряпка». В то же время незаметно его охватил чудовищный панический страх.
Мрачный толстяк робко огляделся, полез в карман, вытащил маленький карманный нож и открыл его.
Между тем его ноги продолжали идти вперёд. Ноги стали его раздражать. Они тоже хотели наброситься на господина. Его возмущало их своевольное стремление вперёд. Этих лошадок он хотел уже усмирить. Они должны почувствовать это. Резкий удар в бока их сразу укротит. Они несли его всё дальше. Казалось, как будто он убегал с места убийства. В это никто не должен поверить. Шум птиц, далекий стон раздавался в воздухе и доносился снизу. «Стоп, стоп!» — кричал он ногам. Тогда он всадил нож в дерево.
Обеими руками он обнял ствол, тёрся щеками о кору. Он перебирал руками в воздухе, как будто что-то месил. «В Каноссу мы не пойдем». Сосредоточенно нахмурившись, смертельно бледный господин изучал трещины на стволе, съёжившись, как будто сзади на него нечто собиралось вспрыгнуть. Он всё время слышал звон телеграфной связи между собой и тем местом, хотя он старался ногами запутать и затопать провода. Он стремился скрыть от себя самого, что его гнев парализован, что в нём вспыхнуло желание поддаться желанию. Его тянуло назад желание, к цветку и к месту убийства.
Господин Михаэль раскачивался, тряся коленями, принюхиваясь к воздуху, вслушиваясь во все стороны, прошептал с беспокойством: «Я хочу только закопать головку, больше ничего. Тогда все будет хорошо. Быстро, пожалуйста, пожалуйста». Он закрыл недовольно глаза, повернулся, как бы ненамеренно, на пятках. Затем он поплёлся, как  ни в чём не бывало, прямо назад, равнодушным шагом гуляки, тихо насвистывая, с беззаботным видом, свободно вздыхая и поглаживая деревья вдоль дороги. При этом он улыбался, округлив трубочкой свой маленький рот. Он громко пел песню, которую вдруг вспомнил: «Зайчик забрался в норку и заснул». Он снова начал, как ранее, приплясывать, покачивать бёдрами и размахивать руками. Трость он с виноватым видом задвинул повыше в рукав. Иногда на поворотах он быстро украдкой оглядывался, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за ним.
Может быть, она вообще ещё жива; откуда ему знать, что она уже умерла? В его голове промелькнуло, что он сможет вылечить раненую, если он сделает для неё деревянную опору и как-нибудь соединит головку со стеблем клейкой лентой. Он зашагал быстрее, потерял самообладание, побежал. Внезапно он задрожал от нетерпения. И врезался на повороте на срубленный ствол, ударился грудью и подбородком, громко охнув. Когда он очнулся, он забыл свою шляпу в траве; сломанная трость разорвала рукав изнутри; он ничего не заметил. Хо-хо, его хотят остановить, его ничего не остановит; он её найдет. Он снова стал пробираться назад. Где это место? Он должен был найти это место. Если бы только он мог назвать цветок. Но как он назывался? Он даже не знал, как его зовут. Эллен? Возможно, его звали Эллен, конечно, Эллен. Он прошептал в траву, нагнулся, чтобы нащупать цветы руками.
«Эллен здесь? Где Эллен? Эй, вы? Она ранена в голову, чуть пониже головы. Вы можете даже не знать этого. Я хочу ей помочь; я врач, самарянин. Ну, где она находится? Вы можете спокойно мне доверять, я вам говорю».
Но как ему, сломавшему её, её узнать? Может быть, он только что схватил ее рукой, может быть, она испустила рядом с ним последний вздох.
Этого не могло случиться.
Он ревел: «Отдайте её. Не делайте меня несчастным, собаки. Я самарянин. Вы что, не понимаете по-немецки?»
Он совсем лег на землю, искал, рылся бездумно в траве, мял и царапал цветы, с открытым ртом, с безумно вытаращенными глазами. Он долго и шумно отдувался.
«Издать. Необходимо обозначить условия. Прелиминарии. Врач имеет право на больного. Должны быть установлены законы.»
Вокруг в сером воздухе вдоль дороги и повсюду стояли темно-черные деревья. Было слишком поздно; головка, конечно, уже высохла. Его напугала и заставила содрогнуться мысль о безвозвратной смерти.
Черная округлая фигура поднялась из травы и, шатаясь, побрела вдоль дороги вниз.
Она была мертва. От его рук.
Он вздохнул и потер задумчиво лоб.
На него могут напасть со всех сторон. Да пусть их, его больше ничего не беспокоило. Ему всё было безразлично. Они отрежут ему голову, оторвут уши, положат руки на горячие угли. Он больше ничего не мог сделать. Он знал, что им всем это доставит удовольствие, но он добровольно не издаст ни звука, чтобы порадовать гнусных подручных палача. Они не имели права наказывать его; они сами негодяи. Да, он убил цветок, но это их совершенно не касается, и это его право, за которое он будет держаться против них всех. Убивать цветы было его правом, и он не чувствовал себя обязанным обосновывать его подробнее. Он мог бы убить столько цветов, сколько хотел на тысячи миль вокруг, к северу, югу, западу, востоку, как бы они ни усмехались над этим. А если они и дальше будут смеяться, он прыгнет им на горло.
Он остановился; глаза его налились злобой, уставившись в тяжелую темноту елей. Его губы наполнены кровью. Затем он поспешил дальше.
Он должен выразить соболезнование здесь, в лесу, сестрам погибших. Он указал на то, что произошел несчастный случай, почти без его участия, напомнил им прискорбное изнеможение, в котором он восходил в гору. И жару. В общем, однако, все одуванчики ему безразличны.
В отчаянии он снова пожал плечами: «Что они еще со мной сделают?» Он провёл грязными пальцами по щекам; он не мог больше совладать с самим собой.
Чем всё это кончится? Ради Бога, что ему здесь делать!
Он хотел улизнуть кратчайшим путём, как-нибудь наискосок между деревьев, обдумать всё снова чётко и спокойно. Очень медленно, по пунктам.
Чтобы не поскользнуться на осклизлой земле, он нащупывает свой путь от дерева к дереву. Цветок, думает он лукаво, действительно может оказаться на пути. В мире хватает таких мертвых сорняков.
Но ужас охватывает его, когда он видит, как из ствола дерева, к которому он прикоснулся, вытекает круглая бледно-светящаяся капля смолы; дерево плачет. Убегая в темноте по тропинке, он вскоре замечает, что дорога сужается странным образом, как будто лес хочет заманить его в ловушку. Деревья собираются на суд.
Он должен выйти.
Он снова сильно натыкается на низкую ель; она обрушивается на него поднятыми руками. Он с усилием пробивает себе дорогу сквозь чащу, а кровь ручьями течет по его лицу. Он отплёвывается, отбивается, громко крича, пинает ногами деревья, катится, сидя и скользя, вниз, наконец, обваливается кувырком головой вперёд по склону на краю леса вниз к огням деревни, с оборванным сюртуком над головой, а гора угрожающе устремляется за ним, потрясая кулаками, и повсюду слышится треск и ломка деревьев, бегущих за ним с  руганью.
Неподвижно стоял толстый джентльмен под газовым фонарем перед маленькой деревенской церковью. У него не было шляпы на голове, в его растрепанных спутанных волосах было полно черной земли и хвои, которую он забыл стряхнуть. Он тяжело дышал. Теплая кровь сочилась вдоль носа и капала ему на сапоги, поэтому он медленно поднял обеими руками полу пальто и прижал к лицу. Затем он поднял руки к свету и подивился толстым синим венам на тыльной стороне рук. Он провёл пальцами по толстым выступам, но не смог разгладить их. Под свист и визг трамвая он потрусил дальше, по узким улицам, домой.
Теперь он сидел весьма робко в своей спальне, сказал вслух самому себе: «Вот я сижу, вот я сижу» и осмотрел в отчаянии комнату. Он прошелся туда и сюда, снял с себя одежду и спрятал в угол платяного шкафчика. Он переоделся в другой черный костюм и стал читать, лёжа в шезлонге, газету. Он смял её во время чтения; что-то случилось, что-то случилось. И вполне он мог это чувствовать на следующий день, когда сидел за своим письменным столом. Он оцепенел, не мог ругаться, а вместе с ним вокруг настало странное молчание.
Разгорячившись, он повторял сам себе, что всё это, должно быть, ему приснилось; но ссадины на его лбу были реальными. Тогда это, видимо, были невероятные события. Деревья избили его, был плач и рёв по мертвым. Он сидел погружённый в свои мысли и, к удивлению сотрудников, даже не беспокоился о жужжащих мухах. Затем он вывел из равновесия стажеров своим нахмуренным видом, оставил свою работу и стал ходить туда и сюда. Все видели, как он бил кулаком по столу, надувал щеки, кричал, что он
однажды наведёт порядок в конторе, да и повсюду. Все ещё увидят это. Он никому не даст провести себя за нос.
Когда он занимался расчетом, то неожиданно обнаружил на следующее утро, что он кредитовал одуванчик на десять марок. Он был потрясен, горько сожалел о своем безрассудстве и попросил главного клерка продолжить расчеты. После обеда он сам положил деньги в специальный ящик с молчаливым бесстрастием; он даже отдал распоряжение создать отдельный счет для него; он устал, хотел отдохнуть. Вскоре ему захотелось пожертвовать ему немного пищи и питья. Каждый день рядом с местом, где сидел г-н Михаэль, ставили небольшую миску. Служанка всплеснула руками, когда он ей это приказал; но хозяин встречал любую критику неслыханными вспышками гнева.
Он искупал, искупал свой таинственный долг. Он создал культ одуванчика и, оставаясь спокойным деловым человеком, утверждал сейчас, что каждый человек имеет свою собственную религию; необходимо вступать в личные отношения с невыразимым богом. Есть вещи, которые не всякий поймёт. Серьезность его обезьяноподобной физиономии прорезала страдающая черта; даже его тучность пошла на убыль, а глаза запали. Как нечто четко определённое видел он цветок во всех его действиях, от самых крупных вплоть до малейших повседневных.
В эти дни солнце часто сияло, освещая город, собор и замковый холм, сияло со всей полнотой жизни. И вот зачерствевший сердцем однажды утром заплакал, стоя у окна, впервые с самого детства. Внезапно заплакал так, что чуть не разбил своё сердце. Эллен, этот ненавистный цветок, лишила его всей этой красоты, теперь её упрёк ему проявлялся в каждой красоте мира. Солнечный свет сверкает, она не видит его; она не в состоянии вдохнуть аромат белого жасмина. Никто не посмотрит на место её позорной смерти, никакие молитвы не будут там произнесены: во всём этом она могла бы его упрекнуть,  стиснув зубы, как бы смехотворно это ни выглядело, и он был в отчаянии. Ей во всём было отказано: в лунном свете, в летнем счастье невесты, в безмятежном сосуществовании с кукушкой, в пешеходах, в колясках. Он сжал губы; он хотел остановить людей, когда они поднялись в гору. Если бы только мир погиб от одного вздоха, чтобы  заставить цветок замолчать. Да, о самоубийстве подумал он, чтобы, наконец, прекратить эти мучения.
Между тем он обращался с цветком ожесточённо, пренебрежительно, бросал с размаху в стену. Он обманывал его в мелочах, переворачивал в спешке, как бы неумышленно, его чашку, обсчитывал его, иногда обращался с ним хитро, как с деловыми конкурентами. В годовщину ее смерти, он поступал так, как будто он ничего не помнит. Только тогда, когда она, казалось, стала настаивать на тихой церемонии, он посвятил ее памяти полдня.
В обществе как-то зашёл разговор о любимом блюде. Когда спроили г-на Михаэля , что он любит поесть, он хладнокровно ответил: «Одуванчики, одуванчики моё любимое блюдо.» На это все рассмеялись, но г-н Михаэль съёжился в своем кресле, слушал смех, озлобленно оскалив зубы,  и вкушал в гневе одуванчики. Он чувствовал себя мерзким драконом, который спокойно проглатывает живое существо, думая почему-то о японской жизни и харакири. Хотя он тайно ожидал сурового наказания от цветка.
Он вел бесперебойно с ней такую партизанскую войну; он постоянно колебался между агонией и восторгом; он беспокойно наслаждался её сердитыми криками, которые иногда ему слышались. Каждый день он размышлял над новыми опасностями; часто он уходил из офиса домой в сильном возбуждении, чтобы там спокойно обдумать планы. Так тайно шла война, о которой никто не знал.
Цветок принадлежал ему, комфорту его жизни. Он думал с удивлением о том времени, когда он жил без цветка. Теперь он часто ходил с дерзким видом по лесу по дороге к монастырю Св. Оттилии. И когда однажды он в солнечный вечер отдыхал на поваленном
стволе дерева, у него промелькнула мысль: здесь, на этом месте, где он сидел, стоял его одуванчик, Эллен. Здесь это должно было быть. Тоска и боязливое благоговение охватили толстяка. Как всё изменилось. С той ночи до сегодняшнего дня. Он скользил дружелюбными, слегка потемневшими глазами по диким травам, сестрам, возможно, дочерям Эллен. После долгого размышления его гладкое лицо подернулось с озорным видом. O, хорошо бы  получить свой любимый цветок назад. Если бы он выкопал одуванчик, дочку умершего, посадил его дома, лелеял и заботился о нем, то старый цветок получил бы молодого соперника. Да, если бы он это как следует обдумал, он мог  бы полностью искупить смерть прежнего. Потому что он спас бы жизнь этого цветка и компенсировал бы смерть матери; эта дочка, весьма вероятно, погибла бы здесь. О, он мучил старый цветок, оставляя его на холоде. Осведомленный в законах коммерсант вспомнил пункт о возмещении долга. Он выкопал ближайшее растение карманным ножом, отнёс его аккуратно голыми руками домой и посадил в эффектный отделанный золотом фарфоровый горшок, который он разместил на мозаичном столе своей спальни. На дне горшка он написал углем: «§ 2043 пункт 5».
Ежедневно он поливал растение со злорадным благоговением и приносил в жертву мёртвой, то есть Эллен. Юридически она была обречена на покорность своей судьбе, возможно, в результате полицейских правил, не получала ни своей миски с едой, ни денег. Иногда он думал, лежа на диване, что слышит, как она скулит, как она протяжно стонет. Сознание собственного достоинства у г-на Михаэля возросло неожиданным образом. Иногда у него были чуть ли не припадки гигантомании. Никогда ещё его жизнь не протекала так безмятежно.
Когда он однажды вечером довольный вернулся из  конторы домой, экономка невозмутимо сказала ему, как только он вошёл, что во время уборки стол опрокинулся, а чашка разбилась. Она выбросила растение, как обычный мусор, вместе со всеми осколками в помойное ведро. Трезвый, слегка презрительный тон, которым эта персона сообщила о несчастном случае, дал понять, что она живо сочувствует этому происшествию.
Полненький г-н Михаэль захлопнул дверь, всплеснул короткими ручками, громко пискнул от радости и поднял удивленную даму за бока в воздух, насколько позволяла его сила и высота потолка. Затем он жеманно прошествовал из коридора в спальню, со сверкающими глазами, в высшей степени возбуждённый; он громко фыркнул и потопал ногами; его губы дрожали.
Никто не мог его ни в чём обвинить; он не хотел смерти этого цветка даже в самых тайных мыслях, ни одна капелька мысли не склоняла его к этому. Старая тёща теперь может его проклинать и говорить, что хочет. Он не имеет ничего общего с ней. Они развелись. Теперь он свободен от всей одуванчиковой родни. Право и удача на его стороне. Не о чём говорить.
Он обманул лес.
Сейчас же он хотел отправиться в монастырь Св.Оттилии вверх через этот сварливый придурочный лес. Мысленно, он уже замахнулся черной тростью. Цветы, головастики и жабы должны поверить в это. Он мог убивать, сколько хотел. Он плевал на все одуванчики.
Злорадно смеясь, толстый чопорно одетый г-н Михаэль Фишер катался по своей кушетке.
Потом он вскочил, нахлобучил шляпу на голову и побежал мимо испуганной экономки из дома на улицу.
Он громко засмеялся и фыркнул. И так он исчез в темноте горного леса.
Tags: немецкая литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments