klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Поэт


Германн Гессе

Поэт

Рассказывают, что китайский поэт Хан Фоок [<a href="#1" name="b1">1</a>] в молодости был воодушевлен чудесной страстью изучать и совершенствоваться во всем, что касается поэтического искусства. В то время, поскольку он еще жил на своей родине, у Желтой Реки, он был обручен с девушкой из хорошей семьи, по желанию и с помощью родителей, которые его нежно любили. Их свадьба должна была вскоре состояться в один из дней, предвещающих им счастье. Хан Фоку было в то время лет двадцать, он был красивым юношей, скромным и с приятными манерами, образованным в науках и уже ставшим известным, несмотря на свою молодость, среди ученых людей своей родины, благодаря некоторым своим выдающимся стихам. Не будучи таким уж богатым, он, тем не менее, должен был получить достаточное состояние, которое, после умножения его приданым невесты, должно было еще возрасти, а поскольку его невеста ко всему прочему была еще красива и добродетельна, казалось, что юношу ожидает полное счастье. Однако он не был вполне доволен, ибо его сердце было наполнено тщеславным желанием стать совершенным поэтом.

И вот однажды вечером, когда на реке проходил праздник фонариков[<a href="#1" name="b1">1</a>], случилось так, что Хан Фоок в одиночку оказался на той стороне реки. Он прислонился к стволу дерева, нависшего над водой, и смотрел, как в зеркале реки плавают, дрожа, тысячи огоньков, он смотрел на лодки и плоты, на которых мужчины, женщины и молодые девушки приветствуют друг друга, сверкая своими праздничными одеждами, как прекрасные цветы. Он слышал тихое бормотание освещенных вод, пение певиц, жужжание цитры и сладкие звуки флейты, а над всем этим — он видел синеватую ночь, колыхавшуюся как свод храма. У юноши сильно забилось сердце, когда он, следуя влечению души, созерцал все эти красоты. Но как сильно он ни желал переправиться назад, быть там, рядом со своей невестой и друзьями, наслаждаясь праздником, но еще сильнее и с большей страстью ему хотелось всё это созерцать в качестве тонкого наблюдателя и отразить всё это в абсолютно совершенном стихотворении: синеву ночи, игры огоньков на воде, а также радость празднующих людей и тоску тихого зрителя, прислонившегося к стволу дерева над рекой. Он ощущал, что на всех праздниках и при всех удовольствиях этой земли у него никогда не будет на сердце вполне хорошо и весело, что он даже в самой гуще жизни останется одиночкой и в определенной мере зрителем и чужаком, и он ощущал, что его душа среди многих других такова, что должна одновременно чувствовать и красоту земли, и таинственное стремление чужака. От этого он опечалился и стал размышлять об этом вопросе, и целью  его размышлений было то, что он сможет достигнуть истинного счастья и глубокого насыщения только в том случае, если ему однажды удастся столь совершенно отразить мир в стихах, что он будет обладать самим миром, очищенным и увековеченным, в этих отражениях.

Хан Фоок почти не сознавал, грезит ли он наяву или дремлет, как вдруг услышал тихий шум, и рядом со стволом дерева оказался неизвестный — старичок в фиолетовых одеждах и с почтенным выражением лица. Хан Фоок выпрямился и приветствовал его, как полагается приветствовать старцев и важных лиц. А незнакомец улыбнулся и произнес несколько стихов, в которых было всё, что только ощущал молодой человек, и которые были столь совершенны и прекрасны и столь точно изложены по  всем правилам великих поэтов, что у юноши от изумления замерло сердце.

— О, кто ты такой, — воскликнул он, глубоко поклонившись, — умеющий читать в моей душе и декламировать стихи, прекраснее которых я никогда не слышал ни от кого из моих учителей,

Незнакомец улыбнулся ещё раз улыбкой человека, достигшего совершенства, и произнес:

— Если ты желаешь стать поэтом, то пойдем со мной. Ты найдешь мою хижину у источника великой реки в Северо-Западных горах. Меня зовут Мастер Совершенного Слова.

С этими словами старец вступил в узкую тень дерева и сразу же исчез, и Хан Фоок,  напрасно его искавший и не находивший и следа, твердо поверил, что всё это было лишь сном утомленной души. Он поспешил к лодкам на той стороне и принял участие в празднике, но среди разговоров и звуков флейты он непрерывно слышал таинственный голос незнакомца, и его душа, казалось, улетела вместе с ним, ибо он сидел отчужденно и с мечтательными глазами среди веселящихся друзей, дразнивших его влюбленностью.

Несколько дней спустя отец Хана Фоока хотел созвать друзей и родственников, чтобы назначить день свадьбы. Но жених воспротивился и сказал:

— Извини меня, если кажется, что я нарушаю правила послушания, каковые сын должен соблюдать по отношению к отцу. Но ты знаешь, как сильно я желаю отличиться в искусстве поэтов, и хотя некоторые мои друзья и хвалят мои стихи, я всё же прекрасно знаю, что я всего лишь новичок и нахожусь лишь на первых ступенях лестницы. Поэтому прошу тебя, позволь мне ещё немного пройти жизненный путь в одиночестве, предаваясь моим занятиям, ибо мне кажется, что как только мне придется править женой и домом, меня это оттолкнет от этих занятий. Я сейчас ещё молод и свободен от других обязанностей и хотел бы ещё некоторое время прожить только ради моего поэтического искусства, от которого я ожидаю радости и славы.

Эта речь изумила его отца, сказавшего в ответ на это:

— Должно быть, это искусство милее тебе всего на свете, раз ты ради него даже хочешь отложить свою свадьбу. Или, быть может, между вами что-то произошло, так скажи мне, что именно, чтобы я мог тебе помочь, либо примирив вас, либо найдя тебе другую.

Сын, однако, поклялся, что он любит свою невесту не меньше, чем вчера, и всегда любил и что между ним и невестой не упало даже тени спора. И при этом он рассказал отцу, что ему во сне в день праздника фонариков явился некий мастер, чьим учеником он желал стать сильнее, чем добиться какой-либо ещё удачи в жизни.

— Прекрасно, — сказал отец, — я даю тебе год. Всё это время ты можешь предаваться своей мечте, которая, быть может, ниспослана тебе Богом.

— На это может уйти и два года, — ответил Хан Фоок, помедлив. — Кто может знать?

Огорченный отец его отпустил, и юноша написал невесте письмо, попрощался с отцом и пустился в путь.

Проблуждав очень долго, он достиг источника реки и обнаружил бамбуковую хижину, стоявшую в полном одиночестве, а перед хижиной на плетеной циновке сидел старый человек, которого он прежде видел на берегу реки около ствола дерева. Человек сидел, играя на лютне, и когда он увидел, что к нему с благоговением приближается гость, то не встал и не поприветствовал его, а лишь улыбнулся и по-прежнему касался нежными пальцами струн, а волшебная музыка лилась как серебряное облако над долиной, так что юноша остановился в удивлении, забыв в сладком изумлении обо всём на свете, пока Мастер Совершенного Слова не отложил в сторону свою маленькую лютню и не вошел в хижину. Хан Фоок почтительно последовал за ним и остался у него в качестве слуги и ученика.

Прошел месяц, и он научился презирать все те песни, которые он сочинил ранее, вычеркнув их из своей памяти. И через несколько месяцев он вычеркнул из своей памяти также и те песни, которым он научился у себя на родине от своих учителей. Мастер не говорил ему почти ни одного слова, а только молча обучал его искусству игры на лютне, пока через всё существо ученика не протекла музыка. Однажды Хан Фоок сочинил маленькое стихотворение, где он описал полет двух птиц по осеннему небу. Он был вполне им удовлетворен. Он не осмеливался показать его мастеру, но однажды вечером он пропел его в стороне от хижины, и мастер его, пожалуй, услышал. Однако ни слова не сказал. Он только играл тихонько на своей лютне, и тотчас же воздух посвежел и быстро опустились сумерки, поднялся резкий ветер, хотя было лето в разгаре, и по посеревшему небу пролетели две цапли, влекомые мощным стремлением к перелету, и всё это было настолько прекрасней и совершенней, чем стихи ученика, что тот опечалился и замолк, почувствовав свою никчемность. И так старик поступал всякий раз, и когда прошел год, Хан Фоок почти в совершенстве изучил искусство игры на лютне, а искусство стихотворства он считал всё более трудным и возвышенным.

По прошествии двух лет юноша почувствовал сильную тоску по родине, по своим родственникам и по своей невесте, поэтому он попросил мастера отпустить его домой.

Мастер улыбнулся и кивнул.

— Ты свободен, — сказал он, — и можешь идти, куда хочешь. Ты можешь вернуться назад, можешь совсем не возвращаться, как хочешь, так и поступай.

Тогда ученик пустился  в дорогу и без устали шагал, пока однажды утром не оказался на берегу родной реки и не увидел своего родного города на другой стороне за изогнутым мостом. Он незаметно прокрался в сад своего отца и услышал, как из окна спальни доносилось дыхание ещё спавшего отца. И он прокрался в садик своей невесты и увидел с вершины грушевого дерева, куда он забрался, как она расчесывает себе волосы гребнем. И сравнивая всё то, что он наблюдал своими глазами, с тем, что он рисовал в воображении, когда тосковал по родине, Хан Фоок ясно осознал, что ему суждено быть поэтом, и он увидел, что в мечтах поэта живут красота и прелесть, которые напрасно искать в действительности. И он слез с дерева и выскользнул из сада, убежал по мостику из родного города и вернулся в высокогорную долину. Там сидел, как когда-то, старый мастер перед своей хижиной на скромной циновке и ударял пальцами по лютне, и вместо приветствия произнес два стиха о блаженстве искусства, глубина мысли и гармония которых наполнили глаза юноши слезами.

И снова остался Хан Фоок у мастера совершенного слова. Теперь, поскольку юноша уже овладел игрой на лютне, мастер обучал его игре на цитре. Месяцы пропадали как снег на западном ветру. Ещё дважды случалось, что им овладевала тоска по родине. В первый раз он обежал домой ночью, но ещё не достигнув и последнего поворота по дороге из долины, ночной ветер пробежал по струнам цитры, стоявшей у дверей хижины, и звуки донеслись до него и позвали назад, так что он не смог противиться им. В другой раз ему приснилось, будто бы он сажает молодое деревце в своем саду, и его жена стоит рядом, а дети поливают дерево вином и молоком. Когда он проснулся, месяц сиял в комнате, и он смущенно поднялся и увидел, как мастер спит рядом, а его борода тихо дрожит. Тут его охватила горькая ненависть к этому человеку, который, как ему казалось, разрушил его жизнь и лишил его обманом будущего. Он хотел броситься на него и убить его, как вдруг старец раскрыл глаза и стал улыбаться с нежной и печальной кротостью, разоружив ею ученика.

— Помни, Хан Фоок, — сказал старик тихо, — ты волен делать то, что хочешь. Ты можешь вернуться на родину и сажать деревья, ты можешь меня возненавидеть и убить, для меня это неважно.

— Ах, ну как бы мог я тебя возненавидеть! — воскликнул поэт в сильном волнении. — Это значит возненавидеть само небо.

И он остался и учился играть на цитре, а потом на флейте, а позднее он стал под руководством мастера сочинять стихи, и он постепенно научился тому таинственному искусству, которое заключается в произнесении слов, кажущихся простыми и непритязательными, но которые возмущают душу слушателя, как ветер гладкость воды. Он описал восход солнца, медлящего на краю горы, и беззвучное снование рыб, когда они как тени проносятся под водой, или раскачивание юной ивы над водой на весеннем ветре, и когда люди слышали его стихи, то это было не только солнце и игра рыбок, и шелест ивы, но, казалось, что небо и весь мир всякий раз на мгновение звучат гармонично в сочетании с совершенной музыкой, и каждый слушатель думал при этом с восторгом или болью о том, что он любил или ненавидел, — мальчик об игре, юноша о возлюбленной, а старец о смерти.

Хан Фоок уже не знал, сколько лет он провел у старого мастера рядом с источником великой реки. Часто ему казалось, будто лишь вчера вечером вошел он в эту долину и начал учиться играть на струнных инструментах у старика, но часто ему представлялось, как будто бы за ним — все века и поколения, обрушившиеся и превратившиеся в пыль.

Так проснулся он однажды в хижине один, и где он только ни искал, как громко ни звал, мастера не обнаружил. Казалось, что в одну ночь внезапно настала осень, и суровый ветер сотрясал старую хижину, и над горным кряжем летели большие стаи перелетных птиц, хотя их время ещё не пришло.

Тогда Хан Фоок взял маленькую лютню и спустился вниз, где была его родина. И когда он подходил к людям, те приветствовали его с тем почтением, какое полагается старикам и благородным людям. А когда он пришел в свой родной город, то узнал, что его отец, его невеста и родственники умерли, и другие люди жили в их домах. Но вечером на реке отмечали праздник фонариков, и поэт Хан Фоок стоял на той стороне, на более темном берегу, прислонившись к стволу старого дерева, и когда он стал играть на своей маленькой лютне, женщины вздыхали и смотрели в восторге и тоске в ночь, а молодые люди звали играющего на лютне, но нигде не могли его найти, и они громко кричали о том, что никто из них никогда не слышал подобных звуков лютни. А Хан Фоок улыбался. Он смотрел на реку, где плыли отражения тысячи фонариков. И подобно тому, как он не мог более различать настоящие фонарики от их отражения, так же в своей душе не находил он никакого различия между этим праздником и тем, первым, когда он стоял здесь и слушал слова незнакомого мастера.

[<a name="1" href="#b1">1</a>] Хан Фоок 韩福

[<a name="2" href="#b2">2</a>] Праздник середины осени, или праздник луны.

Tags: #1, #b1, #b2, немецкая литература, перевод
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

Recent Posts from This Journal