klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Category:

Мальчик, который не мог заснуть


А. де Нора

Мальчик, который не мог заснуть

Когда Эберхард шёл по санаторию в сопровождении своего друга-врача, детишки встречали его радостными криками. Большинство из них уже знали его, потому что он часто сюда приходил, всегда с карманами, полными сладостей, и всегда готовый играть с ними как ровесник. Так и на этот раз Эберхард переходил от одной койки к другой на веранде, где дети принимали солнечные ванны, среди приветливо улыбающихся глаз, протянутых ручонок и смеющихся губ, пока не достиг койки, где лежал ребенок, который не мог уснуть. Он лежал укутанный в толстые одеяла, устремив круглые зрачки вдаль, выше реки и леса, где на горизонте возвышались горы.

Друг детей ещё улыбался их последним смешливым возгласам, и его взор почти уже проскользнул мимо сине-зеленого свертка, но тут его остановил вид развевающихся волос этого ребенка. Они были как лён под ветром, почти белые от серебрящего отблеска весеннего солнца. Волнистые тени над глубоко посаженными глазами, с синей каймой. Бледное лицо, полное редкостной тоски.

— Этого парнишку я ещё не знаю, — вскликнул Эберхард, лаская круглую головку со светлыми локонами. — Как нас зовут? Откуда мы родом? Мы послушные?

Мальчик на него не смотрел.

— Послушным мальчикам я делаю доброе. — Он сунул руку в карман сюртука. — Как относится молодой человек к шоколаду? Не хочет? А что же тогда? Пусть это будет как в сказке? Хочешь, чтобы твоё желание исполнилось? Что бы ты хотел больше всего на свете?

Угрюмо сложенные губы открылись и произнесли: «Спать!»

Что-то гневное проскрежетало в таком мягком слове, после чего полумесяц узких губ снова сомкнулся, — с выражением горя и в то же время смирения, как если бы он молча добавил: «Никто мне не может помочь!»

— Это наша особая забота, — ответил тихим голосом врач. — Он не спит целыми месяцами, несмотря на всё лечение.

— Как это? Ради бога, такой малыш? А известно…?

Пожатие плеч, молчание. Эберхард спросил:

— Ты скучаешь по дому? Хочешь, я наколдую, чтобы к тебе пришла мама?

— Нет, не мама! Сон!

— Первого добиться не легче, чем второго, — промолвил доктор. — Его мама — крайне занятая дама.

— Могу я с ним немного пообщаться? Он меня заинтересовал.

— Сколько хочешь, — если он сам пожелает! Эрих умён, может быть, разговор с ним тебя развлечёт.

Он ушёл. Эберхард подвинул себе стул и поискал глазами глаза ребёнка, взор которого был всё время устремлён вдаль, к горизонту, почти не обращая внимания на незнакомца.

Так что у него было время изучить детское лицо, как раскрытую книгу. Что там? Кто её написал? Почему эта книга не хранится в домашнем шкафу? Почему её унесло? Почему она превратилась в листок на ветру?

Меланхолия омрачила узкий лоб. Эта задумчивость взрослых, которую он сам уже сознавал. В ней было что-то недетское, немальчишеское, — как скорбь женщины по усопшему… Может быть, у него умер брат или сестра? Даже молодые животные болеют, когда от них уходит товарищ по играм.

— У тебя есть брат? — начал Эберхард.

— Нет! Я один.

— Ты хочешь сказать, что у твоих родителей есть только ты. Значит, они тебя должны любить как-то по-особенному, не правда ли?

— Я — не знаю, где мой отец…

— А мама?

— Меня не любит…

Как мрачно он это сказал! С тем отсутствием волнения, которое представляет собой замерзшее волнение. Это прозвучало так отчуждённо, что вызвало у слушателя испуганную настороженность. Как будто внутри этих слов заключён крик: «Смерть матери!»

Эберхард испугался.

— Этого не может быть! Вероятно, ты в это веришь лишь потому, что сам не любишь маму?

Стремительное согласие. И затем горько:

— Она украла у меня сон!

И тут началась сказка. Итак, в душе семилетнего ребёнка жил не только Орест, но также Калиф-аист, и великий Клаубауф, и история о том, у кого отняли сон…

— Как она это сделала?

Малыш приподнялся немного на подушках: «Она посмотрела на меня и сказала: Если бы у меня был твой сон! Она всегда говорила: Если бы у меня был твой сон! По утрам она меня будила, говоря это, и повторяла то же самое по вечерам, приходя домой. Я её слышал, хотя и не открывал глаз. Потому что я потерял сон, когда это услышал. Она забрала его! Он перешёл к ней — в её кроватку… она украла его у меня.»

Нужно было следить за ходом его мыслей, чтобы его оспорить. Но на вопрос, зачем маме нужен чужой сон, если у неё есть свой, последовал быстрый ответ:

— Нет! У неё не было своего! Она жаловалась тысячу раз, что не может спать. Только когда она отняла его у меня, я увидел, что она спит! Потому что теперь уже я не мог уснуть!

— А ты рассказывал господину доктору о похищенном сне?

Покачав головой, мальчик снова устремил свой взор вдаль и устало закрыл глаза, как бы давая понять, что аудиенция окончена.

******

Когда Эберхард позднее рассказал своему другу, как ребенок объясняет появление своей бессонницы, тот произнёс:

— Мечтатель. Он выдумывает целые романы и сам им верит. Он воображает людей, зверей, события, которые он никогда не видел. Конечно, его мать уделяет ему мало времени. Она актриса с именем и высокой репутацией. Живёт на широкую ногу, у неё много любовников. И этот ребёнок плод подобного эпизода, о котором она говорит неохотно. Ну, а сказка о похищении сна — что ж… — друг Эберхарда улыбнулся. — Впрочем, вот телеграмма. Она приезжает.

Это заинтересовало Эберхарда. Вечером она приехала. В автомобиле. Элегантна. Очень уверенная в себе. Очень светская. Восхитительная женщина тридцати лет. Желала провести несколько дней со своим сыном. Оживлённо и кокетливо рассказывала о своей карьере актрисы. О ребёнке — ничего. Пока Эберхард не перевёл разговор в нужную колею, заговорив о необычной фантазии мальчика.

Она об этом уже знала и спросила, можем ли мы считать реальными подобные мысли. Конечно, с тех пор, как Эрик заболел, она прекрасно спит каждую ночь. А между тем прежде она всегда страстно желала обладать таким же, как у него, глубоким детским сном. Чуть ли не с завистью она часто стояла перед ним и, чтобы не солгать, вероятно, даже произносила слова, которые внедрились в сознание ребёнка. Ибо потребность во сне доходила у неё до такой степени, что чуть ли не убивала. Да, она могла бы кого-нибудь лишить жизни, если бы точно знала, что взамен получит сон…

— А если у вашего ребёнка вы сумели бы похитить эту сладостную вещь каким-либо чудесным образом, — вставил Эберхард, — и в ваших силах было бы вернуть ему похищенное, вы бы это сделали?

Жестокий голос отвечал после короткого размышления: «Нет!»

Профессор возразил:

— Бессмысленно обсуждать это! Оба ваших предположения кажутся мне совершенно абсурдными.

Но Эберхард уже ожесточился:

— Вопрос и ответ на него дают мне прекрасную возможность познакомиться с характером нашей собеседницы.

Дерзкий смех:

— Вы полагаете, что я плохая мать? Ну, и говорите себе так! Я не сомневаюсь, что мои слова отвратительны. Только здесь имеет силу право сильнейшего. Я хочу — я должна— жить!

— Прекрасно! Но только: равное право для всех! Более сильный, чем вы, отнимет у вас вашу добычу. Что тогда?

Теперь она не знала, куда он клонит. Насторожилась. Промолвила удивлённо: «Кто?»

— Я, милостивая государыня! Мне уже давно нужен сон. Мне нужен ваш сон. Хорошо ещё, что он вам не принадлежит. Так что я не совершу несправедливости.

С принуждённой весёлостью она воскликнула:

— Великолепно! Борьба не на жизнь, а на смерть! Дуэль за сон! Когда она начнётся?

— Сегодня ночью!

Однако профессор решил, что он должен как-то примирить спорящих.

— Не относитесь, пожалуйста, к шуткам моего друга серьёзнее, чем они того заслуживают. Это просто словесная перебранка. Отвлечённое философское рассуждение.

Но Эберхард спокойно посмотрел в глаза своей соперницы и подчеркнул:

— Хорошо! За сны! Завтра я вам расскажу, чтó ваш сон (став моим) выдал мне, милостивая государыня!

— Осмелюсь попросить, чтобы вы не выдавали чужих тайн! A rivederci!

И, так как все уже поднялись, она протянула каждому руку для поцелуя, которую профессор удержал в своей, чтобы ещё кое-что обговорить с матерью своего подопечного, в то время как Эберхард поспешно откланялся.

Он уже лежал в постели, когда она вошла в свою комнату. Он находился так близко от неё, что слышал, как она вошла, разделась…

Потом всё замолкло. Казалось, она дышит тихо, как дитя, в то время как он лежал с открытыми глазами в ожидании того, чтó должно было произойти. Ибо похитив у неё покой, его угроза должна поглотить её неуёмную фантазию, возбудить и обеспокоить её, должна вселить в эту холодную эгоистку суеверный ужас, должна показать, что такими вещами играть небезопасно…

Но — к сожалению — он переоценил свою силу внушения. За стенкой ничего не шевелилось. Его самого охватила усталость, ему захотелось спать…

Во сне он оказался внезапно на веранде, укутанным зелёным и синим одеялами, перед глазами широко расстилалось мартовское поле, куда он завороженно смотрел, как в глубь кипящего ключом родника. Как клубы дыма, двигались холмы, леса, пригорки, горы и облака, всё время перемещаясь и перемешиваясь, покрывая друг друга, внедряясь друг в друга, вверх, вниз… Невозможно воспринять однообразную замкнутую картину пейзажа. А между тем, казалось, что наружное беспокойство соответствует ещё более сильному беспокойству его внутреннего состояния, как у пьяного, лежащего в постели, перед глазами которого всё кружится. Ему стало страшно. Нечто пугающее ожидало его за картинами этой танцующей природы, — и вдруг он узнал: лица! Всё быстрее и быстрее извивались в тумане глаза, рты, лбы, образуя головы, превращаясь в гигантские каменные видения, на которые он взирал с нескрываемой ненавистью и которые, как он с ужасом замечал, приближались к нему… Его лежачее положение приковывало его как цепями к кровати, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, только лицо его было обращено к женщине-троллю, которая тянулась к его глазам, как бы желая вырвать длинными острыми когтями его глазные яблоки из орбит. «Если бы у меня был твой сон!» — услышал он, ничего не видя, ибо от страха плотно прикрыл веки. Только теперь он почувствовал, как она к нему прирастала, как её лицо вплотную приблизилось к его лицу, как пальцы изучали его лицо от лба и щёк по направлению к векам, дотронулись до края ресниц, — и теперь, теперь они стали раздирать его веки — погружая когти в белки — тут его сдавил безымянный страх, изо всех сил пытался он освободить руки и ноги, — ему удаётся освободить правую руку  — он зажимает что-то тяжёлое в кулак — открывает глаза — видит перед собой осклабившееся чудовищное лицо — и бьёт! Он пробивается как бы через каменную стену, — нос, щёки, лоб, зубы обрушиваются как скалы, — и тут раздаётся звонкий крик, который его… пробуждает!

Звук этого смертельного крика ещё раздаётся в его ушах, когда он мгновенно приходит в себя — и знает, что крик донёсся из соседней комнаты, ибо вслед за этим слышны жалобные стоны и учащённое громкое дыхание, как будто на грудь спящего навалилось удушье. Щёлкает выключатель, губы повторяют в глубочайшем ужасе — имя мальчика…

Более в комнате по соседству уже никто не спит.

Но этот сон и для Эберхарда был жестоким мучением. Он испытал всё страдание детской души, пытку его беспокойных ночей, фантазмы его страха на головокружительном фоне каждого дня. И его ненависть. Он вдруг сразу узнал ещё больше о мальчике — то, что тот знал сам о себе. Они стали как бы одним целым. Одним страхом, одним кулаком и одним молотком! И они поразили своего врага ударом по голове! Они проделали хорошую работу и теперь могли спокойно отдыхать… Наконец-то заснуть. Надолго и без сновидений…

Эберхард проспал до позднего утра. Пока профессор его не разбудил и не предложил пройти к даме. Она настоятельно просила о разговоре с ним. Вчерашняя беседа сильно её взволновала. С такими чувствительными натурами надо обращаться осторожно, ибо можно легко им нанести душевную травму… Впрочем, он сообщил интереса ради, что сегодня ночью её сын впервые не лежал без сна… Нет!.. Всего лишь под влиянием приезда матери. Это реакция на нечаянную радость, что его заберут домой. Наука не нуждается в разного рода фокусах…

Эберхард застал даму за приготовлениями к отъезду. Она ждала только его. На его вопрос о том, как она отдохнула, её бледность от бессонной ночи давала красноречивый ответ. Но губы её солгали:

— Спасибо! Великолепно! — добавив, однако, с опережением его реплики — Я хотела спросить: вы гипнотизёр?

— Вовсе нет.

— А зачем вы пытались вчера меня напугать?

— Просто я встал на сторону вашего сына, вот и всё!

— Значит, это месть?

— Должно ли сострадание к одному стать страданием другого? Мне стало жаль ребенка, потерявшего сон. Сегодня я знаю, что он снова его обрёл.

— За мой счёт! — воскликнула она.

Он пожал плечами:

— Мы уже знаем, милостивая государыня, что человек, потерявший сон, готов к убийству, если ему кажется, что это поможет.

Его взор непроизвольно остановился на её лице, сперва покрасневшем, а потом быстро побледневшем. Следя за этим взором в зеркале, молодая женщина внезапно вздрогнула, став белой как скатерть. Ибо на белизне её лица над изгибом бровей резко выступило одно единственное место — маленькое четырехугольное пятно, как бы след от удара молотком! Она покрылась холодным потом. Близкая к обмороку, она подняла руку с платком и вымученно улыбнулась:

— Должно быть, во сне ударилась…

— Весьма сочувствую! Так вы уже готовы к отъезду?

— Сыну уже лучше, так что я могу спокойно вернуться к своей обычной жизни… — Она на мгновение запнулась. Потом, взяв себя в руки, добавила: — Я бы ещё хотела узнать: чтó вам — или мне — приснилось?

Эберхард сказал:

— Ничего, сударыня! — и поцеловал её руку.

Раздался вздох облегчения, потом она посмотрела теми же печальными и отчуждёнными глазами вдаль, как смотрел её сын, когда у него не было сна, и села в свой автомобиль, уже ждавший её с заведённым мотором. На сине-зелёный комок, лежавший на залитой солнцем веранде, она не бросила ни одного взгляда…

Tags: немецкая литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments