klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

В ЧАС ДУХОВ (ПРЕКРАСНАЯ АБИГЕЙЛ)


ПРЕКРАСНАЯ  АБИГЕЙЛ

То, что я собираюсь вам рассказать, случилось довольно давно, более десяти лет назад. Но при малейшем воспоминании об этом событии все так живо встает вновь передо мной, как будто я пережил это только вчера и как будто мне предстоит снова испытать то самое чувство, когда меня бросало то в жар,  то в холод как в ту чудесную ночь.

Я упоминаю об этом, чтобы вы не заподозрили, будто я предлагаю вашему вниманию пустые мечты. Они имеют обыкновение исчезать как пена. А то, что я пережил в то время — но я хочу без дальнейших предисловий приступить к делу.

Итак, это было в 1880 году, в разгар лета. Я выхлопотал себе месячный отпуск, ибо мой ревматизм начал как раз тогда невыносимо меня мучить. Но Вильдбад, на который я возлагал надежды, сотворил чудеса. Через три недели я чувствовал себя как бы заново рожденным, и поскольку жара в тех низинах не шла мне на пользу, мой курортный врач, после того, как я принял обычный курс из двадцати одной ванны, освободил меня от дальнейшего лечения и посоветовал мне провести остаток моего отпуска в более прохладной местности, но с условием, что я буду соблюдать все меры предосторожности, чтобы не вызвать рецидива.

А у меня в городе Б. был друг молодости, с которым я не виделся с тех пор,  как закончилась война. После войны, которую он провел в качестве полкового врача, как раз со мною вместе, он стал заведовать больницей в своем родном городе, женился и поддерживал связывающие нас нити дружбы только тем, что присылал мне сообщения о том, что у него родился пятый или шестой ребенок.

Тем приятнее было мне, свалившись теперь ему на голову без предупреждения, найти своего доброго товарища столь же дружески расположенным ко мне, как и в то время, когда я с ним попрощался, будучи эвакуированным в Майнц, чтобы залечить мои раны. Мне пришлось отобедать у него, — это было единственное время дня, когда он, как его поддразнивала его очаровательная жена, принадлежал не первому  встречному, а своей собственной семье. А поскольку в последующие часы практика в городе требовала всего его внимания, мы договорились, что я буду его ждать вечером того же дня после театра в указанном им винном погребе.

Время после обеда, которое я провел в одиночестве, прошло довольно быстро. Я не знал ни одной живой души, кроме моего старого боевого товарища, в этом прекрасном старом городе, который я однажды много лет тому назад, выйдя из кадетского корпуса, бегло обошел. Однако в этом городе было много достопримечательных уголков, так что мне даже захотелось зарисовать кое-что в своем альбоме. Погода была столь великолепной, а воздух таким свежим благодаря утренней грозе, что я решил пропустить спектакль в очень сомнительной летней постройке и предпочел провести время, оставшееся до нашего свидания, прогуливаясь тихим вечером по лесистому берегу реки.

При этом я так погрузился в свои мысли, что только тогда подумал о необходимости вернуться, когда настала полная ночь. Однако это была ночь, в которую было столь же увлекательно прогуливаться, как и днем, ибо месяц уже почти совсем взошел над вершинами ольховых деревьев, освещая окрестности столь ярко, что на отмелях реки можно было различить гальку, сверкавшую как мелкие серебристые шарики.

Когда я приближался с городу, то он казался мне как бы перенесенным из сказки и окруженным серебрящимся туманом. На башне старого собора уже пробило девять, я устал и хотел пить после своей долгой утомительной прогулки и, конечно же, заслужил отдых в винном погребке, дорогу к которому мне услужливо показал местный житель. Поскольку друг мой еще не пришел, я заказал себе поесть и кружку легкого вина, которым я утолил первую сильную жажду. Доктор все еще не появлялся. Он должен был появиться с минуты на минуту, поэтому я заблаговременно заказал огненное рауэнтальское[a1] , о котором он мне упомянул за столом, чтобы поприветствовать его именно этим благородным вином, как только он придет. Это был действительно напиток, «полный сладкой отрады», достойный того, чтобы оросить и цветы старой дружбы. Однако он не сдержал слова. Вместо моего доброго товарища часам к десяти появился посланный им человек с запиской, в которой мой друг извинялся за то, что не может явиться. Его вызвали в одну деревню к тяжело больному, и он не может даже пообещать что в эту ночь вообще сумеет вернуться в город.

Так что я оказался предоставленным самому себе и вину, которое, к сожалению,  обычно не веселит меня, если я его пью без дружеской компании. С тех пор как я потерял жену, а к тому времени пошел уже третий год со дня ее смерти, — я впадал в глубокую меланхолию всякий раз, когда пил в одиночестве, особенно вследствие того, что я был уже не молод, но достаточно сентиментален. Чтобы не поддаться меланхолии и в этот раз, я ухватился за газеты, бывшие почти в полном моем распоряжении, ибо немногочисленные завсегдатаи, сидя за своими
обособленными столами, ревностно предавались игре в скат или шахматы.

На последней странице местной газеты мне прежде всего бросился в глаза список городских достопримечательностей. Поскольку я намеревался провести в городе еще весь следующий день, то этот путеводитель был для меня очень кстати, и я отметил в своей записной книжке кое-что, вызвавшее у меня любопытство. Тут мой взгляд упал на объявление, отклонившее мои мысли в прошлое, к весьма отдаленному времени: «Каждый понедельник и четверг картинная галерея Уиндхэма на первом этаже ратуши открыта для бесплатного  осмотра.»

Уиндхэм! Нет, я не мог ошибиться. Это было то само имя. Некий Уиндхэм играл главную роль в последней главе моего юношеского романа. Тут я припомнил, что я позднее как-то слышал, что этот Уиндхэм вместе со своей молодой женой поселился  здесь в Б. С тех пор он пропал из моего поля зрения. И вот теперь так нежданно я наткнулся на упоминание о нем!

Но, вы, возможно, не понимаете, почему незаметное объявление в газете так странно меня взволновало. Поэтому теперь мне придется углубиться ещё дальше в прошлое.

Как вы знаете, я, будучи выходцем из военной семьи в Нижней Франконии, воспитывался в кадетском корпусе в Мюнхене и в тот год, когда разразилась война с Францией, был произведен в обер-лейтенанты. Мне было 29 лет, и помимо своей профессии, которой я был предан телом и душой, я знал совсем немного. Идеальная любовь фенриха, нелепо закончившаяся, предохранила меня от некоторых заблуждений моих ровесников, но зато представила мне женский пол не в лучшем свете. Но я не строил из себя женоненавистника, а поскольку я был страстным танцором еще в военной академии, то принял живейшее участие в карнавале 70-го года как один из самых бойких и бесшабашных кутил, но при этом сумел не обжечь свои крылья.

Но только до тех пор, пока не пробил и мой час.

На одном из городских балов примерно в середине февраля появилась броская молодая красотка, затмившая всех прежних бальных королев.

Она прибыла совсем недавно вместе со своей матерью из Австрии, где годом ранее скончался ее отец, чтобы, сложив траурное платье, еще успеть немного воспользоваться зимними развлечениями. Её облик, её поведение, её манера выражаться — всё это обладало какой-то своеобразной привлекательностью, которую можно было объяснить, видимо, ей необычной смешанной кровью. Ибо её мать, высокая рыжеволосая шотландка, сурового пуританского поведения и с медленно-угловатыми движениями, вышла замуж за дворянина из Штирии, который в одном из путешествий по горной Шотландии влюбился в молодую девушку. Она унаследовала его имение, однако не смогла там акклиматизироваться, хотя она, казалось, прожила в счастливом браке со своим жизнерадостным супругом католиком, и ещё не совсем оправилась после его смерти, тем не менее, она пустилась в путешествие со своей дочерью.

Последняя, в то время лет двадцати с небольшим, ничего в свете ещё не видела, кроме того, что можно найти на расстоянии миль десяти от её поместья. Отец ее, который в отношении супружеской верности, вероятно, не отличался образцовостью и проводил ежегодно по много месяцев в Вене, сумел изолировать свою жену от соблазнов большого города, а дочку полностью отвлек от всякого общения с молодыми людьми. Обе они, по правде сказать, не особенно в этом нуждались, ибо их холодный темперамент служил им надежной защитой. Ибо как раз вот в этом-то Абигейл (Так окрестили девушку по древнему обычаю материнского рода) была истинной дочерью своей матери, хотя чисто внешне она вовсе ничем не походила на нее, даже цветом волос, в которых не было даже проблеска рыжины.

Но я не собираюсь делать глупых попыток изобразить для вас эту восхитительную юную особу. Лишь две вещи бросились мне в глаза уже при первой встрече и преследовали меня даже во сне: странный, без блеска, взгляд её больших серых глаз, всегда остававшихся серьезными, даже когда ее губы улыбались, — и то, что у нее были прекраснейшие руки из всех, когда-либо мною виденных. Вопреки тогдашнему обычаю, она их полностью обнажала, лишь над локтями она носила узенький газовый шарф, подчеркивавший её руки на фоне роскошных плеч. Дамы, особенно матери дочек на выданье, считали это вызывающим, хотя подобный наряд был санкционирован венской модой, а девушка, и в речах и в поведении, вела себя очень скромно. Но руки были слишком прекрасны, чтобы не привлекать к себе всеобщее внимание и не возбуждать к себе не менее зависти, чем восхищения. Цвет её рук был как у чуть желтоватого белого атласа с матовым блеском, а на изгибе локтя билась нежная синяя жилка. Даже маленькие светлые шрамики, на левом плече, след прививки против оспы, были по-своему привлекательны, как будто бы они были вытравлены на нежной коже из преднамеренного  кокетства, чтобы ещё более подчеркнуть её благородное изящество.

То же самое можно было сказать о кистях ее рук, когда она за обедом сбрасывала перчатки, о ее прекрасной ножке в башмачке из белого шелка, о всей соразмерности и гибкости членов, которыми она была обязана своей австрийской голубой крови, а не расе шотландских горцев.

Я был околдован этими нездешними холодными глазами, как только я впервые взглянул на это божественное создание. Хотя ко всем прочим самым привлекательным женщинам я подходил весьма непринужденно, однако мое сердце сильно забилось и речь спуталась, когда меня ей представили и я пригласил её на танец.

К тому же я не сразу сумел вполне овладеть собой, когда кружился вместе с ней по широкому залу, злясь на самого себя за то, что производил впечатление нерасторопного увальня. Постоянно у меня в голове вертелось: Она не такая, как все другие женщины. Богиня! Неудивительно, что она бросала такие холодные взгляды на суету бедных людишек.
Можно ли хотя бы мечтать о том, чтобы поцеловать такие уста? А смертный, чью шею обнимут эти руки, не лишится ли чувств и не сгорит ли в пламени неземного счастья, обратившись в кучку пепла?

Вы видите, что это было настоящее очарование. Всё то, что говорят о молниеносном ударе любви с первого взгляда, мне пришлось пережить самому.

Однако вскоре я настолько овладел собой, что был в состоянии достойно предоставить себя судьбе и в тот первый вечер сыграть роль почтительного рыцаря, не увлекаясь тем чрезмерно пылким поклонением, которому обычно предаются большинство моих приятелей. Избранная мной линия поведения принесла мне больше, чем красота и любезность других кавалеров. Дело в том, что эта необычная девушка, хотя только в этот сезон она начала выезжать на балы, принимала все оказываемые ей знаки внимания, особенно сладкие речи ее танцевальных партнеров, с такой холодной миной, как будто ее в танцах интересовало только само движение, а тщеславные молодые господа, как бы изящно они ни были разодеты и причесаны, служили единственно средством для достижения этой цели.

Она сама мне в этом призналась весьма простодушно, когда мы беседовали с нею за ужином, добавив притом, что ей очень утомительно и скучно служить предметом постоянного разглядывания и льстивых речей, вызываемых ее красотой. Я не заметил в ней ни следа кокетства, но лишь склонность к иронии и мизантропии, каковая могла бы произвести весьма отталкивающее впечатление в менее восхитительном существе, но у фрейлейн Абигейл эта склонность привлекала как редкостное украшение, как если бы ее гибкая талия была затянута в пояс с неприкрыто торчащими острыми шипами.

Поскольку я не произнес ни одного льстивого слова, мы в первый же вечер стали с ней хорошими друзьями, и я даже получил от её матушки разрешение бывать у них дома.

Нетрудно догадаться, что я воспользовался этим приглашением уже на следующий день. Должен же я был поинтересоваться, как чувствуют себя дамы после бала. Я обнаружил, что они устроились весьма уютно в своих меблированных апартаментах, так что мне стало ясно, что они очень зажиточные люди. Между тем матушка не делала тайны из того, что она приехала в Вену, чтобы найти мужа для своей дочери, ибо в отдаленном поместье для этого не было никаких перспектив. Девушка выслушивала любое высказывание на эту
тему с каким-то равнодушием, как будто речь шла вовсе не о ней, и дело было лишь в минутном настроении мамочки, каковое, как можно было надеяться, может вновь измениться…

Того доверия, которое она ко мне столь быстро почувствовала, я уже не потерял. Наоборот, она давала мне все новые свидетельства того, что мое общество ей приятно и что мои мнения о свете и людях представляются ей правильными. Она рассказала мне всю свою жизнь, которая, конечно же, не походила ни на какой роман. Она никогда не была влюблена и представления не имела о том состоянии, в которое пропадает сердце под влиянием страсти. Она любила лишь одного человека — своего отца. С матерью она не находила понимания ни в чем и исполняла все свои обязанности детства почти механически, ничего не ощущая.

— Да, — сказала она мне однажды, — вероятно, вы правы, когда говорите, что у меня нет сердца, которое положено иметь девушке, но всё же…

При этом она  сомкнула веки, откинула назад беленькую головку, и на её полуоткрытых губах появилось отчасти болезненное, отчасти необузданное выражение тоски.

Сразу же после этого она улыбнулась и стала насмешливо говорить о некоторых молодых дамах, с которыми она познакомилась и которые непрерывно сообщали подружкам с состоянии своих сердечных дел.

Tags: немецкая литература, перевод
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Antrum et hasta

    Antrum et hasta Noscitur ex labris, quantum sit virginis antrum, Noscitur ex naso, quanta sit hasta viri.

  • арабский в испанском 2

    Acear молитва صلٰوة ṣalāt с артиклем ас-сала Acebibe, acebiu чернослив Первое слово из زبيبة zabīb e, a второе из собирательного زبيب zabīb.…

  • (no subject)

    В этот день 21 год назад фаршированный прыщ взялся за Россию.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments