klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

В ЧАС ДУХОВ


В ЧАС ДУХОВ[Н.В.1]

Мы собрались в доме одного приятеля. После ужина, за пуншем
и сигарами наша беседа затянулась до поздней ночи. Наконец, речь
зашла о разоблачении  одного мошенника-спирита. Это случилось
как раз несколько дней назад и вызвало большой шум как среди веривших ему, так и среди насмешников. Сообщением об этом происшествии (а один из нашего круга при нем присутствовал) начался
бесконечный  разговор за и против тех таинственных явлений, которые находятся на сумрачной границе между психическими и нервными состояниями, от которых даже высоколобая наука более не может отделаться молчанием и пожиманием плеч. Среди оживленного шума спорящих голосов внезапно раздался глубокий бой старых напольных часов, объявляя о том, что настала полночь. Когда отзвучал последний из двенадцати жестких медленных ударов и ненадолго воцарилась тишина, — мы услышали из глубины углового дивана, как  звонкий голос молодой сестры хозяйки дома произнес своим забавно  сухим  тоном:

— Итак, благополучно начался час духов. Я  позволю себе предложить все дебаты о внушении, телепатии, самогипнозе и  как там ещё можно назвать этот бессмысленный шум — прекратить, и наконец-то заняться чем-то более солидным.  Я имею в  виду заняться истинными и  действительными историями о привидениях, как оно и положено делать в час духов. Я, конечно, не верю ни в  танцующих монахинь  в «Роберте-Дьяволе», ни в летучих голландцев, хотя и не могу удержаться от приятной дрожи, когда о них хорошо поют и их хорошо играют на сцене, и нет ничего лучше для меня, чем ощутить, находясь в хорошем обществе, как у меня кожа покрывается мурашками и волосы встают дыбом. Как раз наша уверенность, что всё это ерунда, хотя она  при этом и оказывает такой чудесный эффект, — и вызывает ту прелесть, которая чувствуется во всякой поэзии, вот это-то и увлекает нас, хоть мы и осознаем, что это лишь игра фантазии. Извините, г-н доктор, вы смотрите на меня, улыбаясь, потому что я болтаю весьма нескромно о вещах, в которых вы лучше меня понимаете. Но почему же вы все, когда часы пробили двенадцать, замолкли, будто бы сговорившись? Первый, кто открывает рот, когда по комнате пролетает тихий ангел, конечно же, произносит какую-нибудь глупость.

— Все семь мудрецов не смогли бы сказать о влиянии поэзии что-нибудь более умное, чем то, что вы только что произнесли, любезная барышня, — ответил я, поклонившись.  — Я рад приветствовать в вашем лице такую храбрую идеалистку, которой сам Шиллер, услышь он вашу речь, мог бы засвидетельствовать своё глубочайшее уважение, как достойной единомышленнице. Ибо в действительности он также полагал: то, что нигде и никогда не случалось — только это никогда и не устаревает. Но оставим эти вопросы эстетических принципов и перейдём к нашему полуночному порядку дня. Вы желаете услышать истории о привидениях? А если ни у кого из нас нет наготове образцовой истории, которая не была бы слишком детской и наивной?

— Нет, — ответила, смеясь, умная девушка, — само собой разумеется, что наш разговор не должен свестись к простому купальному халату, развешанному для просушки и развевающемуся от ветра, который выдает себя за призрака. Нечто подобное произошло, когда я была ещё маленькой девочкой. Нет, эта история должна быть такой, чтобы заставить задуматься над своей разгадкой разумного человека, и притом не труса, и чему не находится под рукой прозаического объяснения. А что, если мы устроим опрос, и тот, кто не сможет рассказать что-нибудь подобное из своего собственного опыта или с чужих слов, но из достоверного источника, — тот заплатит фант в форме штрафа?

— Тогда ты сама первой и раскошеливайся и плати фант, — сказала, улыбаясь, её сестра, — ибо вряд ли тебе удалось увидеть какие-либо сверхъестественные явления, кроме того самого купального халата!

— Кто знает! — возразила шалунья и постаралась сделать таинственную мину. — Но я буду говорить последней. Теперь пусть говорит доктор. Мы просим вас изобразить очень красивого призрака, г-н доктор, пусть это будет выдумка или правда, в прозе или стихах, — это нам всё равно, но лишь бы у нас холодок пробежал о спине и в то же время мягкая неземная рука погладила нас по лицу.

— Ну, здесь я ничем не могу помочь, — возразил я, — если только я не захочу что-нибудь придумать, на что я не отважился бы без подготовки. Самое лучшее в этом роде уже удалось сочинить более достойному автору, а именно тому, кто сочинил «Коринфскую невесту». Мне самому вспоминается лишь незначительное происшествие в моей жизни, свидетельствующее ещё раз о таинственном влиянии на расстоянии, каковое уже давно подтверждено тысячью фактов. Когда я был молодым человеком двадцати трех лет, я отправился в Рим, оставив в Берлине двух близких мне людей, которых мне больше всего не хватало: свою матушку и свою невесту. Ранней весной 1853 года, в темный вечер, когда на дворе бушевала  непогода, моя возлюбленная сидит себе спокойно за работой со своими братьями и сёстрами, как вдруг она слышит, что внизу резко звонят в дверь. Она резко срывается с места и криком: «Это Пауль!» бросается вниз по лестнице, чтобы самой открыть уже запертую дверь. На пороге никого не было, и когда она вернулась в комнаты, ей пришлось вытерпеть насмешки и подтрунивания братьев, дразнивших ей тем, что она якобы предается сумасбродствам, свойственным невестам.

На другое утро она наносит визит моей матушке, встретившей ее следующими словами:

— Только представь себе, что со мной приключилось вчера вечером! После чего рассказывает о точно таком же происшествии, когда ей послышалось, что кто-то звонит в дверной колокольчик,  причем точно таким же веселым манером, как обычно звоню я. Она поспешила к моему отцу и воскликнула, что это, должно быть, Пауль стоит внизу. И в этом случае оказалось, что все это ей только послышалось. Или это был не обман чувств, а что-то другое? Ибо восемь дней спустя из Рима было доставлено письмо с сообщением, что я опасно заболел малярией и что как раз в тот самый вечер опасность достигла наибольшей силы.

И снова ненадолго воцарилась тишина. Затем девушка спокойно сказала:

— Эта история наводит на размышления, и я верю каждому в ней слову. Ибо сегодня вечером мы уже достаточно слышали неоспоримых свидетельств о взаимном влиянии душ без  посредничества органов чувств. Поэтому вам можно позволить не платить фанта, хотя это и не история о призраках в собственном смысле этого слова, которая  должна быть одновременно и невероятной, и нагоняющей на нас жуть. Теперь очередь господина полковника. Я только боюсь, что и он нас подведет.  Ибо, насколько мне известно, призраки испытывают священный трепет перед людьми, которые носят оружие и должны обладать смелостью по своей профессиональной обязанности.

Она обратилась с этими словами к моему соседу, который в течение последнего часа, когда речь шла о тайнах пограничных явлений психики, обращал на себя внимание тем, что хранил гробовое молчание. Это был статный господин, которому едва перевалило за пятьдесят, и голова и борода которого преждевременно поседели.

Цвет его обветренного загорелого лица придавал ему определенную привлекательность, приятно контрастирующую с сединой, и только небольшое  подергивание, изредка натягивавшее его жесткие губы, выдавало тайное страдание. И действительно, этот достойный человек, солдат душой и телом, с отличием служивший  в войну 70-71 годов, уже два года как был вынужден уйти в отставку из-за глубоко укоренившейся ревматической болезни, полученной им вследствие тяжелой и напряженной полевой службы. Он вышел в отставку в чине полковника и со всеми прочими почестями, которые, впрочем, столь же мало могли утешить его вынужденную бездеятельность, как и занятия военной историей, коими он заполнял свой досуг. Мы все очень его уважали и были рады, что в нашем кругу он мог справиться со своей меланхолией и был самым благодарным зрителем смешных сумасбродств, приходивших временами в голову хозяйке дома.

Тем более были мы озадачены, когда увидели, как он при последних словах девушки побледнел, потупил взор и некоторое время в нерешительности хранил молчание, как будто не знал, что ответить.

Было ясно, что в его душе затронуто какое-то больное место и что он старался превозмочь боль и со свойственным ему мужеством ничего не показать.

Равным образом, смущенная девушка, при всем своем озорном характере обладавшая душевным тактом, хотела исправить свою неприятную опрометчивость и избавить полковника от уплаты фанта под шутливым предлогом, как вдруг он со спокойной решимостью вновь поднял взор и произнес:

— Пожалуй, у меня есть кое-какая история, достаточно отвечающая
требованиям, которые вы предъявляете к настоящему рассказу о призраках. Однако, чтобы объяснить, почему я так тяжело пережил это событие, мне необходимо углубиться в мое прошлое и коснуться всяческих своих сердечных увлечений, которые, быть может, покажутся вам не слишком интересными. К тому же, полицейский час давно наступил…

Девушка не дала ему отговориться.

— Я не хозяйка дома,  — промолвила она, мило покраснев, — и вела, конечно же, слишком дерзкие речи. Но насколько я знаю мою сестру, — не говоря уже о любезном зяте — для нее не бывает слишком позднего часа, чтобы выслушать замечательную историю, особенно когда речь идет о сердечных делах такого уважаемого друга дома. К тому же, чаша с пуншем ещё наполовину полна, что меня обижает, ибо это я его приготовила. Поэтому позвольте мне вновь наполнить ваш стакан, после чего я буду сидеть тихо как мышь и дрожать от страха в полном восторге.

Она заметила, что она все-таки не нашла верного тона, ибо на его  лице не появилось улыбки, как бывало прежде при ее шутливой болтовне. Да и мы все пришли в какое-то подавленное состояние, когда увидели, что наш приятель встал и прошелся пару раз по комнате. Наконец он  остановился у давно погасшего камина, прислонился к нему спиной и начал свой рассказ.

{C}
{C}
{C}
{C}{C}{C}

{C}{C} {C}[Н.В.1]{C}Paul Heyse, Spukgeschichten und Märchen. Aus: Gesammelte Werke, 3. Reihe, Bd IV. O.J. Hermann Klemm A. G. Stuttgart-Berlin – Grunewald.

{C}
{C}


In der Geisterstunde

(1892)

Wir hatten nach dem Abendessen in einem befreundeten Hause bei Bowle und Cigarre bis in die späte Nacht hinein geplaudert, zuletzt über die Entlarvung eines spiritistischen Gauklers, die gerade vor wenigen Tagen gelungen war und bei Gläubigen und Spöttern großen Lärm gemacht hatte. An den Bericht über den Vorgang – Einer aus unserem Kreise war zugegen gewesen – hatte sich ein endloses Gespräch über das Für und Wider jener räthselhaften Erscheinungen geknüpft, die auf der helldunklen Grenze zwischen Seelen- und Nervenleben stehen und selbst von der hochmüthigsten Wissenschaft nicht länger mit Schweigen und Achselzucken abzufertigen sind. In das lebhafte Gewirre der widerstreitenden Meinungen hinein erklang plötzlich der tiefe Ton der alten Standuhr, die Mitternachtsstunde ankündigend. Als der letzte der zwölf harten, langsamen Schläge verhallt war und eine kleine Stille entstand, hörten wir aus dem Sophawinkel heraus die helle Stimme der jungen Schwester der Hausfrau, die in ihrer drollig trockenen Tonart ausrief: So! die Geisterstunde wäre nun glücklich angebrochen. Ich erlaube mir den Vorschlag zu machen, daß jetzt die Debatte über Suggestion, Telepathie, Autohypnose, und wie der confuse Spuk sonst noch heißen mag, geschlossen wird und wir uns endlich mit etwas Soliderem beschäftigen, ich meine, mit echten und rechten Gespenstergeschichten, wie sie zur Geisterstunde passen. Ich glaube zwar an die tanzenden Nonnen in »Robert der Teufel« so wenig wie an den fliegenden Holländer, trotzdem aber kann ich mich eines angenehmen Gruselns nicht erwehren, wenn sie gut gespielt und gesungen werden, und nichts hab' ich lieber, als wenn mir – in guter Gesellschaft – die Haut ein bischen schaudert und das Haar zu Berge steht. Gerade daß man weiß, es ist Alles Unsinn, und doch hat es diesen wunderlichen Effect, ist das Hübsche daran, wie man es ja auch bei allem Poetischen erfährt, das uns mit fortreißt, obwohl wir wissen, es ist ein Spuk der Phantasie. Verzeihen Sie, Herr Doctor, wandte sie sich lächelnd zu mir, ich schwatze da sehr unbescheiden über Dinge, die Sie besser verstehen. Aber warum sind Sie Alle, nachdem die Uhr Zwölf geschlagen, so wie auf Verabredung verstummt? Der Erste, der den Mund öffnet, wenn ein Engel durchs Zimmer geflogen ist, sagt bekanntlich immer etwas Dummes.

Alle sieben Weisen könnten nichts Klügeres über die Wirkung der Poesie sagen, als was Sie eben geäußert haben, liebes Fräulein, erwiderte ich, mich gegen sie verneigend. Ich freue mich, eine so tapfere Idealistin in Ihnen zu begrüßen, welcher Schiller, wenn er sie hätte reden hören, seine Hochachtung bezeugen würde als einer werthen Gesinnungsgenossin. Denn in der That meinte er ja auch: was sich nie und nirgend hat begeben, das allein veraltet nie. Aber lassen wir diese ästhetischen Principienfragen und kommen zu unserer mitternächtigen Tagesordnung. Sie wollen Spukgeschichten hören? Wenn nun aber Niemand von uns eine recht ausbündige, die nicht gar zu kindisch und köhlergläubig wäre, in Bereitschaft hat?

Nein, sagte das kluge Mädchen lachend, das versteht sich, es darf nicht etwa auf einen bloßen Bademantel hinauslaufen, der, zum Trocknen aufgehängt, vom Winde hin und her geweht wird und sich für ein Gespenst ausgiebt, wie ich selbst als kleines Mädchen einmal erlebt habe. Es muß Etwas sein, was einem vernünftigen Menschen, und der kein Hasenfuß ist, was aufzurathen giebt, und wofür auch nicht gleich eine prosaische Aufklärung bei der Hand ist. Wie wär's, wenn wir Umfrage hielten, und wer nichts derart aus eigener Erfahrung oder nach glaubwürdiger Mittheilung zu erzählen wüßte, müßte ein Pfand geben?

Dann rücke du selbst nur gleich mit deinem Pfand heraus, sagte ihre Schwester lächelnd, denn schwerlich sind dir außer jenem Bademantel überirdische Gesichte zu Theil geworden.

Wer weiß! versetzte die Muthwillige und bemühte sich, eine geheimnißvolle Miene zu machen. Aber ich komme zuletzt. Der Doctor hat jetzt das Wort. Wir bitten um ein recht hübsches Gespenst, Herr Doctor, Wahrheit oder Dichtung, in Prosa oder in Versen ist uns gleich, nur daß es uns recht eiskalt dabei über den Rücken läuft und zu gleicher Zeit eine sanfte ätherische Hand uns das Gesicht streichelt.

Damit kann ich nun freilich nicht dienen, versetzte ich, wenn ich nicht etwas zusammenfabeln will, was ich doch aus dem Stegreif nicht wagen würde. Das Höchste in dieser Art hat schon ein Höherer geleistet, der Dichter der Braut von Korinth. Mir selbst ist nur ein unscheinbares Erlebniß in der Erinnerung, das für eine geheimnißvolle Wirkung in die Ferne, die längst durch tausend Thatsachen bestätigt ist, ein neues Zeugniß ablegt. Ich war als ein junger Mensch von dreiundzwanzig Jahren in Rom und hatte in Berlin die beiden Menschen zurückgelassen, denen von all meinen Nächsten ich am meisten fehlte: meine Mutter und meine Braut. Im frühen Frühling des Jahres 1853 nun, an einem dunklen, stürmischen Abend, sitzt meine Liebste ruhig mit einer Handarbeit bei ihren Geschwistern, als sie heftig unten an der Hausthür klingeln hört und mit dem Rufe: das ist Paul! hinaus- und die Treppe hinuntereilt, um selbst das schon verschlossene Hausthor zu öffnen. Niemand stand draußen an der Schwelle, und sie mußte sich, da sie zurückkam, von den Brüdern mit ihrer »bräutlichen Phantasie« necken lassen. Am anderen Morgen besucht sie meine Mutter, die kommt ihr mit den Worten entgegen: Denke nur, was mir gestern Abend begegnet ist! – und erzählt genau denselben Hergang, wie sie plötzlich die Hausglocke gehört habe, mit dem lebhaften Ton, den ich anzuschlagen pflegte, zu meinem Vater hineingeeilt sei und ebenfalls ausgerufen habe, das müsse ich sein, der unten stehe, worauf sich auch hier das Ganze als eine Sinnestäuschung erwiesen habe. Oder doch als etwas Anderes? Denn acht Tage später kam ein Brief aus Rom mit der Nachricht, daß ich an einem Malariafieber bedenklich krank gelegen, und gerade an jenem Abend die Gefahr auf ihre Höhe gestiegen sei.

Wieder ward eine kleine Stille in der Runde. Dann sagte das Fräulein ruhig: Eine nachdenkliche Geschichte, von der ich jedes Wort glaube. Denn von den Wirkungen der Seelen auf einander ohne die Vermittlung sinnlicher Zwischenträger haben wir ja heute Abend schon genug unwidersprechliche Beweise gehört. Und so sollen Sie ohne Pfand sich gelöst haben, obwohl es keine eigentliche Gespenstergeschichte ist, keine solche, die unglaublich ist und uns doch gruseln macht. Jetzt ist die Reihe an dem Herrn Obersten. Ich fürchte nur, der wird uns auch im Stich lassen. Denn so viel ich weiß, haben die Gespenster einen heiligen Respect vor Leuten, die Waffen tragen und schon aus Beruf Courage haben müssen.

Sie wandte sich mit diesen Worten an meinen Nachbar, der sich während der letzten Stunde, so lange das Gespräch sich um die Geheimnisse des Zwischenreichs gedreht, auffallend schweigsam verhalten hatte. Ein stattlicher Mann, zu Anfang der Fünfziger, Haar und Bart vorzeitig ergraut; die wetterbraune Farbe des Gesichts stach mit einem gewissen coloristischen Reiz dagegen ab, und nur ein leises Zucken, das dann und wann den festen Mund umzog, verrieth ein geheimes Leiden. In der That hatte der treffliche Mann, der mit Leib und Seele Soldat war und im Kriege von 70 und 71 mit Auszeichnung gedient hatte, wegen tief eingenisteter rheumatischer Beschwerden in Folge seiner Feldstrapazen vor zwei Jahren den Abschied nehmen müssen, mit Oberstenrang und allen sonstigen Ehren, die ihn jedoch über seine gezwungene Unthätigkeit so wenig zu trösten vermochten, wie die kriegsgeschichtlichen Studien, mit denen er seine Muße ausfüllte.

Wir Alle schätzten ihn sehr und freuten uns, daß er in unserm Kreise seiner schwermüthigen Stimmung Herr zu werden im Stande war und bei den witzigen Thorheiten, auf welche die Schwester der Hausfrau zuweilen verfiel, das dankbarste Publicum abgab.

Desto bestürzter sahen wir nun, wie er auf die letzten Worte des Fräuleins erblaßte, den Blick zu Boden kehrte und eine Weile unschlüssig schien, was er erwidern sollte.

Es war offenbar, daß irgend eine wunde Stelle in seinem Innern berührt worden war, und daß er nach seiner angeborenen Tapferkeit sich bemühte, den Schmerz zu verwinden und nichts davon zu Tage kommen zu lassen.

Eben wollte das betroffene Mädchen, das bei all seinem Uebermuth einen feinen Herzenstact besaß, die unliebsame Uebereilung wieder gut machen und unter einem scherzhaften Vorwande den Oberst von der Pfänderpflicht freisprechen, als dieser die Augen mit ruhigem Entschluß wieder aufhob und sagte:

Ich hätte allerdings etwas zu erzählen, was den Anforderungen, die Sie an eine richtige Spukgeschichte stellen, hinlänglich entsprechen möchte. Ich müßte aber, um verständlich zu machen, warum dies Erlebniß mir so nahe ging, ziemlich weit in meine Vergangenheit zurückgreifen und allerlei Herzensabenteuer berühren, die Ihnen nicht sehr interessant sein können. Zudem ist die Polizeistunde längst überschritten –

Das Fräulein ließ ihn nicht ausreden. Ich bin nicht die Hausfrau, sagte sie mit einem lieblichen Erröthen, und habe wohl überhaupt schon zu dreist das Wort geführt. Aber wie ich meine Schwester kenne – von dem lieben Schwager gar nicht zu reden – so ist es ihr nie zu spät, eine merkwürdige Geschichte erzählen zu hören, zumal wenn es sich um Herzensabenteuer eines so verehrten Hausfreundes handelt. Ueberdies ist die Bowle noch nicht zur Hälfte ausgetrunken, was mich, die ich sie gebraut habe, kränken muß. Lassen Sie mich also Ihr Glas wieder füllen, dann will ich mäuschenstill sein und recht mit Wonne mich graulen.

Sie merkte, daß sie doch nicht den rechten Ton gefunden hatte, denn auf seinem Gesicht erschien kein Lächeln, wie sonst bei ihrem schalkhaften Geplauder. Auch wir Andern geriethen in eine etwas beklommene Stimmung, da wir den Freund jetzt aufstehen und ein paar Mal das Zimmer durchschreiten sahen. Er stand endlich an dem längst erloschenen Ofen still, lehnte sich mit dem Rücken daran und begann seine Geschichte.

Tags: немецкая литература, перевод
Subscribe

  • Донер (В девичестве шаурма)

    Döner kebab по-турецки. Значение: вращающийся, вертящийся. В Азербайджане шаурмой называют блюдо с белым кисло-сладким соусом и в лаваше, в…

  • Стол изобилия

    Стол изобилия В свое время в СССР издали «Книгу о вкусной и здоровой пище». Там было рассказано и показано множество кушаний, о многих…

  • BLT instead of BLM

    A BLT ( B acon, L ettuce, and T omato) is a type of bacon sandwich . The standard BLT is made up of five ingredients: bacon , lettuce ,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • Донер (В девичестве шаурма)

    Döner kebab по-турецки. Значение: вращающийся, вертящийся. В Азербайджане шаурмой называют блюдо с белым кисло-сладким соусом и в лаваше, в…

  • Стол изобилия

    Стол изобилия В свое время в СССР издали «Книгу о вкусной и здоровой пище». Там было рассказано и показано множество кушаний, о многих…

  • BLT instead of BLM

    A BLT ( B acon, L ettuce, and T omato) is a type of bacon sandwich . The standard BLT is made up of five ingredients: bacon , lettuce ,…