klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Categories:

Э. Бирзниек-Упит

Мурка


Э. Бирзниек-Упит

Мурка

Кошка Мурка была другом моего детства. Зимой она обычно лежала на речке, всегда с закрытыми глазами, притворяясь крепко спящей. Но лишь только работницы начинали ставить на стол тарелки и греметь ложками, она сразу просыпалась. Мурка вытягивала передние лапки, выпускала когти, зевала и спрыгивала с печки. Ещё раз потянувшись на скамье у нагретой печки, она выгибала горбом спину, потом выпрямлялась, облизывала несколько раз лапки, проводил а себе влажной лапкой над глазами и за ухом, как бы умываясь, потом проходила по глиняному полу и усаживалась на лавке рядом с тем концом стола, где сидел отец. Это было её постоянное место во время еды.

Отец раскрывал складной нож, отрезал несколько кусков хлеба и клал их рядом с собой. Потом придвигал тарелку к большой супнице, наливал дымящегося супу в свою тарелку и принимался хлебать. Мурка терпеливо ждала. Потом она начинала потихоньку мурлыкать и тереться боками о спину отца. Тот обычно отламывал хлебный мякиш, обмакивал его в суп и клал на лавку рядом с собой для Мурки. Она прекращала мурлыкать, осторожно подхватывала пропитанный супом мякиш зубами, никогда не забывая его при этом слегка встряхнуть, и принималась за еду. Отец по-прежнему прихлебывал свой суп.

Мурка съедала хлеб, не подбирая крошек, в отличие от Барбоса, всегда их подбиравшего. Затем она снова принималась мурлыкать и тереться об отца. А тот либо не замечал Мурку, либо нарочно не хотел отвлекаться от еды. Тогда Мурка очень аккуратно опиралась лапками о стол и тихонько тыкалась головой в руку отца. Он отпихивал Муркину голову назад к лавке и продолжал прихлебывать суп. Мурка теперь знала, что её заметили, мурлыкала и ждала своего часа.

Съев ещё один кусок хлеба, отец снова отламывал хлебный мякиш, обмакивал его в суп и звал кошку. Это повторялось до тех пор, пока Мурка не наедалась и больше не хотела. Тут она принималась облизывать лапку и умываться.

Барбос тоже ждал под столом свою долю. Время от времени, чтобы обратить на себя внимание отца, Барбос тыкался мордой ему в колени. Отец отрезал корку и бросал ему, а Барбос ловил её в воздухе и тотчас заглатывал. Затем он снова тыкался мордой ему в колени и снова ждал. Покончив с крупными кусками, он улучал момент, опирался на скамейку и слизывал с неё языком все крошки, оставленные Муркой.

После еды отец выливал остатки супа в шайку, бросал туда также разломанный хлеб и выносил во двор для обеих собак. Мурка усаживалась внизу под дверью и ждала, когда кто-нибудь пошире её откроет. Тогда она выскакивала на улицу и немного прогуливалась. Через некоторое время она снова прокрадывалась в дом и вспрыгивала на печку, чтобы там проспать до следующей еды.

Так продолжалось почти всю зиму. Некоторое разнообразие возникало только тогда, когда либо мыши прогрызали мешки с зерном, либо крысы в амбаре обгрызали жирные окорока под потолком. Тогда мать забирала Мурку с печки и запирала на всю ночь либо в кладовку, либо в амбар. Мышей Мурка, поймав, съедала, а крыс оставляла там же в амбаре на полу перекушенными головами.

Иногда случались забавы, в которых участвовали Мурка вместе с Барбосом. Когда, бывало, в воскресенье Барбос подберёт крошки, оставленные Муркой, отец возьмёт Мурку себе на колени, не выходя из-за стола, и скажет:

— Посмотри, как ты не дорожишь добром, и как экономен Барбос. Давай его за это погладим.

Отец брал Мурку за передние лапки и подзывал Барбоса. Тот осторожно подходил, растянув губы в улыбке. Постепенно приблизившись, пёс клал голову на колени отца. Лапкой Мурки отец проводил по собачьей голове и шутливо приговаривал:

— Умница, умница, бережливый Барбосик! Мурка тоже не будет больше растратчицей, а станет бережливой. Умница, умница!

Мурка не выпускала когтей и терпела такое вынужденное поглаживание собаки до тех пор, пока ей это не надоедало. А когда наконец надоедало, она тут же выпускала свои острые когти. Барбос взвизгивал и отпрыгивал. Кошка же, прекрасно понимая, что поступила плохо, вырывалась из рук отца и одним прыжком вскакивала на печку. Отец едва успевал воскликнуть:

— Кыш, негодница, спать!

Иногда Мурка, погуляв после обеда, садилась на снегу у дверей и ждала, чтобы кто-нибудь впустил её в дом. Случалось, что и Барбос хотел попасть туда же. Но никто в дом не входил, и оставалось  только ждать.

Тут-то Барбос, потоптавшись немного, протягивал шутя лапу, чтобы поиграть с Муркой. Если кошка была в хорошем настроении, то она сама выгибала горбом спину, поднималась на задние лапы и ловила Барбосову лапу своей. Но уж если она была не в духе, то попросту царапалась когтями, да не по его вытянутой лапе, в прямо по морде, а сама вспрыгивала на ограду сада.

С другим псом, Султаном, у Мурки не было никаких общих дел, потому что он всё время был привязан к своей будке. Его называли злым, но отец хотел, чтобы он был ещё злее и не пускал по ночам воров в наш дом.

К весне Мурка стала как будто веселее и резвее, чаще стала облизываться и умываться и иногда всю ночь напролет гуляла по улице. В такие очи был большой шум, потому что чужие коты дрались и орали до самого утра. Иногда на них даже собак натравливали, чтобы побыстрее заставить их замолчать и чтобы можно было спокойно выспаться.

Однако со временем ночной шум прекратился. Мурка снова стала деловой и занялась ловлей мышей. Но в это время с Муркой произошла история, для меня неприятная. У нас в саду была довольно большая куча камней, в которой, вероятно, сорокопут свил своё гнездо, потому что как раз в том месте он всё время распевал. Но однажды я там, у кучи камней, увидел, как Мурка как-то стыдливо облизывается. Я хотел поймать кошку и выяснить, что она там натворила. Но она не давалась в руки, чем и вызвала моё подозрение. А впоследствии я уже никогда больше не видел сорокопутов возле кучи камней.

После этого я в течение нескольких недель нигде не видел Мурку. Когда я её снова увидел, она была совсем худая. Мама сказала, что у неё где-то здесь есть маленькие котята, и поставила перед ней блюдечко с молоком. Мне сразу захотелось узнать, где же могут находиться котята.

Я решил проследить, куда она направится, когда напьётся молока. Но Мурка, наверное, чувствовала, что я за ней наблюдаю, поэтому решила спрятаться от меня, но сначала облизнулась, потом выгнула горбом спину и потянулась. После этого она пару раз выпустила и потом снова втянула острые и кривые когти на передних лапах, затем легла и принялась монотонно мурлыкать. Я вошёл в комнату, но остался стоять у окна, не выпуская Мурку из виду.

Когда с ней рядом никого больше не было, Мурка поднялась, прошла через двор в сторону конюшни и влезла наверх по углу. Так я узнал, где её котята.

Конюшня же находилась под одной крышей с навесом, каретным сараем и амбаром. И крыша была длинной. Из-под навеса я взобрался по лестнице наверх. Здесь ещё лежало повсюду много корма для скота — клевер, сено, солома, мякина. Над конюшней весь сеновал был ещё полон клевером и сеном. Я обошёл весь сеновал. Со стоны двора корм уже был весь израсходован, но со стороны поля его было ещё довольно много, и солома была навалена даже до самого конька. Так просто здесь ничего не найдёшь. Придётся забраться сюда ещё раз, чтобы пойти по горячим следам.

Прошло несколько дней. Мурка во дворе не  показывалась. Каждое утро я ходил вместе с мамой поить телят. Мама несла коромысло, а я бежал просто так, с пустыми руками. Вдруг я увидел, как с краю дороги, в картофельной борозде, что-то шевелится. Я показал маме. Она оставила коромысло на дорожку, и мы, перешагнув через заборчик, пошли взглянуть.

Из картофельной борозды приподнялась и пошла нам навстречу Мурка с весьма пристыженным видом.

— Что ты тут делаешь? — спросила мама и переступила через ещё одну борозду. — Да это же маленький зайчонок с перегрызенным горлышком! — воскликнула она и подняла его за ухо из борозды. — Ах, ты, такая-сякая зверина! — вскричала сгоряча мама. — Она его загрызла и тащит домой для своих котят.

Я попросил маму, чтобы она не забирала зайчика у Мурки, потому что хотел прямо сейчас же вернуться домой и подсмотреть, куда она денется с добычей. Так я смог бы узнать, где живут её котята.

Всё это время кошка стояла рядом с нами в борозде и, вероятно, думала, что мы отнимем у неё зайчика. Когда мама положила зайчика обратно в борозду, Мурка тотчас же подбежала к своей добыче и потащила её дальше. Я снова выскочил на дорожку и побежал домой, чтобы увидеть дальнейшие действия Мурки.

До дому я добежал всё-таки раньше Мурки и старался держаться так, чтобы она меня не заметила. Прежде всего Мурка подтащила зайчика к углу сруба, где она прежде забиралась наверх, налакавшись молока. Минутку здесь помешкав, она потащила зайчика дальше мимо дверей конюшни к лестнице около навеса. Здесь она немного отдохнула, потом вцепилась зубами в спину зайчика и стала подниматься, осторожно карабкаясь со ступеньки на ступеньку. Стоя внизу, я никак не мог дождаться, когда со своей ношей она заберётся на самый верх.

Когда я забрался на сеновал над конюшней, Мурка уже подтащила свою добычу к валку клевера под стрехой со стороны двора. Кошка подошла ко мне на пару шагов и остановилась. Только теперь мне уже ничего не было нужно, так как я уже узнал всё, что хотел. Далеко ли мне нужно будет проползти под стрехой и сколько там окажется котят, — это всё я узнаю позже, когда Мурка снова отправится на охоту. Пусть она теперь спокойно покормит малышей. Я повернулся, подошёл к лестнице и спустился вниз.

В тот вечер я больше не видел Мурку. Наутро она прибежала на кухню и стала тереться, ласкаясь, о мамины ноги. Мама налила Мурке в миску молока. Вылакав всю миску, Мурка медленно пошла к воротам на улицу.

— У нашей Мурки такие ещё маленькие котята, а она уже хочет отучить их от молока и начать кормит мясом, — сказала мама. — Она ведь снова пошла на охоту.

Я сказал маме, что теперь знаю, где искать логово Мурки. И я тотчас же отправился на поиски.

На сеновале я забрался довольно далеко в клевер и почти у самого края в сене нашёл довольно большое круглое гнездо с пятью котятами. Они были самой разнообразной расцветки — чёрные с белой грудкой, серые в полоску, рыжевато-коричневые. Ко мне котята проявили враждебность — шипели, прятались и размахивали лапками. Однако через некоторое время присмирели и, наконец, даже позволили себя погладить, хотя и не все.

Я  тотчас же решил, что чёрно-бархатный с белым пятнышком на груди будет моим, а других я могу уступить сестре, дочке пастуха и всем другим, кто захочет их взять. Но своего никому не отдам, а воспитаю его сам и буду поить его молоком, ока он не вырастет совсем большой.

Об остальных могут заботиться обе девочки или соседи, если захотят. Но сам я никому не покажу, где логово Мурки. Теперь-то маленьким котятам ещё не требуется никакого особенного ухода, им хватает молока Мурки и её добычи, да вдобавок коровьего молока, которое мама наливает им каждый день.

Обеим девочкам я рассказал о детях Мурки, только не стал им сообщать о том, где они обитают. Маму я тоже попросил не выдавать девчонкам, где логово кошки. А девчонкам очень хотелось это узнать, и они всячески старались меня уговорить, но я упорно не поддавался на эти уговоры. Я только пообещал им показать котят через пару недель.

Дочь пастуха была особенно недовольна мною и говорила, что мама ни за что не позволит держать котят так долго и велит их утопить. В крайнем случае она оставит только парочку каких-нибудь котят. А соседям они тоже не нужны, ведь сейчас в каждом доме у хозяйской кошки есть маленькие котята.

Я немедленно отправился к маме и рассказал ей о словах дочери пастуха. Мама держалась со мной довольно сухо и сказала:

— Твоего бархатного с белым пятнышком можешь оставить, а про остальных поговорим позже.

Но потом как-то утром, когда Мурка ушла на охоту, я снова забрался к котятам. На сеновале их уже не было. Куда они могли деться? Может быть, мама уже поспешила их утопить? Я расплакался, ведь тёмно-бархатного с белой грудкой она обещала не трогать и оставить для меня!

Я поспешно спустился вниз к маме и плачущим голосом рассказал ей, что котят уже нет и что она ведь разрешила мне воспитывать котёнка с белым пятнышком.

— Кошка узнала, что ты был около её логова и перенесла деток в другое место, — объяснила мама.

— Но кто ей это рассказал?

— А ей и не нужно рассказывать, она сама понимает. Прежде всего, на сеновале ты много натоптал. Потом, у котят остался запах твоих рук, когда ты их гладил. А котята, к тому же, рассказали ей, что к ним приходило какое-то чудовище, на которое они от страха зашипели. А мы скоро узнаем, куда они их перенесла.

Мы договорились, что мама снова даст Мурке молока, когда та снова появится, а я незаметно последую за ней, чтобы узнать, где её дом, когда она отправится в своё логово с добычей.

К вечеру появилась Мурка, держа во рту серенькую полёвку. Увидев меня около двери, она положила мышку на землю, а сама потихоньку пошла на кухню, где мама готовила ужин. Мурка стала тереться о мамины ноги, пока та не налила ей в блюдце молока. Я вышел на улицу и сел у забора с книжкой в руке, чтобы не упускать из вида как мышку, так и Мурку, лакавшую молоко.

Кошка покончила с молоком и там же, у порога, присела. На мышку она даже не смотрела. Глядя в книгу, я громко сказал маме, что скоро погонят домой стадо, и если кошка к тому времени не унесёт мышку, то пастушья собака может её схватить.

— Об этом не беспокойся, свою добычу она собаке не уступит! — ответила мама из кухни.

Я закрыл книгу и пошёл через кухню в комнату.

Кошка довольно долго не отходила от порога. Через окно в комнате я не мог видеть ни коки, ни мышки. По двору она тоже не проходила. Через какое-то время мама закричала из кухни:

— Пошла прочь!

Я тотчас же выбежал из кухни во двор, но Мурка с мышкой как сквозь землю провалилась!

— Она или спряталась где-то здесь в саду, или же убежала на чердак, — сказала мама.

Я обошёл весь сад, внимательно осмотрел  все ягодные кусты, обыскал сено на крыше погреба, но нигде ничего не нашёл.

Тут во дворе появились первые коровы и вошли в коровник, где лежала накошенная зелёнка. Мама велела мне постеречь зелёнку, чтобы коровы её не съели, а сама, громко крича «Прочь пошли!», отправилась их привязывать. Подошла пастушка и стала ей помогать. Когда коровы были привязаны, сразу началась дойка.

Я сказал маме, что в саду ничего не нашёл и хочу подняться поискать на чердаке, но мама меня отговорила:

— Ну, что там тебе сейчас путаться в темноте, завтра снова будет день.

Надо признаться, что мамины слова были мне по душе, ибо на чердаке лежали два пустых гроба с наваленными в них щепками. Конечно, бояться было нечего, но мало приятного в том, чтобы шататься вокруг них вечером в темноте. Тут ко мне подбежал Барбос, и мы принялись бегать по двору.

Наутро после завтрака я поднялся на чердак. Люк я оставил открытым, так как на чердаке было довольно темно из-за развешанных там пучков лекарственных трав и веников. Я отодвинул их в сторону. Стало немного светлее. А может быть, мои глаза просто попривыкли к темноте.

По соседству с огромной трубой стояло мотовило и несколько больших корзин с шерстью. Всё это использовали только два раза в год, когда стригли овец. Там же был некрашеный гроб с положенным сверху крестом. Я обошёл его кругом. Под стрехой что-то зашуршало. Я уставился туда, не двигаясь с места. Я вовсе не испугался, но на всякий случай хотелось разобраться, что именно там шевелилось. Оказалось, что это Мурка с пёстреньким котёнком в зубах. Очевидно, он сбежал из логова, и Мурка тащила его назад.

Тут у меня на сердце стало совсем легко и свободно. Я пошёл следом за Муркой мимо второго гроба. За углом, сгрудившись в кучку, лежали остальные котята. Мурка положила принесенного рядом с ними, потом подошла ко мне и стала, ласкаясь, тереться о мои ноги, как бы говоря:

—Теперь ты снова нашёл моих котят, только, пожалуйста, не обижай их!

У меня стало совсем легко на сердце, я присел перед котятами и стал их гладить. На этот раз они не шипели и не поднимали лапки, так что теперь я уже не был для них врагом, потому что они видели, как дружелюбно отнеслась ко мне их мама.

Побыв некоторое время с Муркой и котятами, я захотел рассказать маме о своей находке и показать ей своего чёрно-бархатного котёнка с белой грудкой. Я прижал его к щеке и сказал Мурке: «Я только покажу его маме и сразу же принесу его обратно к тебе».

Мурка согласно прильнула ко мне. Я встал и с котёнком в руках пошёл к выходу. У люка я остановился, не зная, как поступить. Лестница была довольно короткой и не доставала до самого чердака. Поэтому при спуске нужно было держаться обеими руками за край люка. Немного подумав, я положил котёнка за пазуху. На мне были только штаны и рубашка. Мягкая шёрстка котёнка немного щекотала мой голый живот. Нельзя сказать, что это было неприятно.

Мама  обрадовалась моему котёнку. Она охотно согласилась дать мне блюдце с молоком, чтобы угостить Мурку и маленьких котят.

Обратно я нёс котёнка снова за пазухой. Мама дала мне блюдце, а сама несла крынку с молоком. Я забрался по лестнице. Мама поставила крынку и велела мне сперва отнести котёнка Мурке. Когда я вернулся к люку, мама успела тоже залезть на чердак. Подав мне крынку, она пошла со мной, чтобы посмотреть на котят.

Мурка сразу же поднялась навстречу маме и принялась ходить вокруг неё и тереться ласково об её ноги, как бы благодаря за внимание и уважение к ней. Когда Мурка стала пить молоко из блюдца, приковыляли и маленькие котята и тоже стали тянуться к молоку и лакать, как будто кто-нибудь уже учил их пить молоко.

Несколько дней обряд после этого мы с мамой приходили на чердак, принося с собой блюдце молока. Но потом однажды утром мама сказала:

— Нам нужно как-нибудь покончить с котятами. Чем больше они подрастут, тем труднее нам будет с ними расстаться. И Мурке тоже будет трудно потом. Не можем же мы оставить всех!

— Но, мама…

— Никаких «но»! Как только дочка пастуха пригонит коров на обед, она их отнесёт и утопит!

Я выбежал на улицу, спрятался в сено на чердаке над погребом и стал сильно плакать, пока не услышал, что гонят коров. Когда коров подоили и процеженное молоко поставили в погреб, мама позвала меня и сказала:

— Ты всё ещё хнычешь? Постыдился бы рыдать, как старуха! Ты ведь мужчина! Надо сделать то, что требуется. И чем скорее, тем лучше. Поэтому иди и помоги Лизе.

Мама уже приготовила мешок, положив на дно камни. Мы все залезли на чердак. Мурка подошла к нам и повела к своим деткам, надеясь, что мы принесли для них молоко.

Мама быстро отделила чисто-чёрного котенка с белым пятнышком и оставила с кошкой. Мы живо взяли остальных котят одного за другим, сложили в мешок и завязали его горловину. Потом поспешно бросились к люку. Мурка сразу не поняла, в чем дело, и осталась спокойно одна в своём логове вместе с чёрным котёнком.

Первой к люку подошла мама с мешком в руках и спустилась вниз. Потом мы с Лизой. Внизу мама подала мешок Лизе и велела ей:

— Поспешите, чтобы успеть вернуться к обеду!

Лиза взяла у мамы мешок, и мы с ней быстро направились по пастушьей тропке к яме, где мочили лён. По дороге мы не обменялись ни единым словом, пока не достигли самого края этой довольно большой ямы. В чёрной воде квакали лягушки. Лиза прошла по брёвнам мостков, размахнулась и швырнула мешок в самую середину ямы. От громкого плеска лягушки сразу перестали квакать. Я ухватился за голову и бросился бежать по тропинке домой. Лиза скоро меня догнала. Мы бежали довольно долго, пока не достигли почти самого дома. Тогда мы перешли на шаг.

— Разве тебе не жалко было котят? — спросил я Лизу.

— А чего их жалеть! Для ловли мышей у нас ведь остались ещё Мурка и её котёнок! — деловито ответила она.

Все наши уже сидели за обеденным столом. Нам с Лизой мама пододвинула миску с жареной картошкой и налила соусу.

Конец

Tags: латышский, перевод
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments