klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан (klausnick) wrote,
klausnick/莫罗佐夫·尼科莱/профан
klausnick

Долина желания


Де Нора

Долина желания

Мы ехали по горному хребту под палящим южным солнцем, расплавлявшим нас и обжигавшим, как глину в печи. Мы были в пути уже три дня. Нашим проводником был Ферро. Я вёз наиболее ценные инструменты и ехал с ним стремя в стремя. Между двумя носильщиками следовал учёный англичанин верхом на муле смирнейшего нрава. Он весьма опасался за свою драгоценную жизнь. Кому бы пришлось изучать геологические особенности этого края в случае его смертельного падения в ущелье?

Мы были в дороге уже три дня. Это было своего рода опьянение. Мы перемещались как бы по канату, натянутому между возбуждением и истощением  — слишком уставшие, чтобы находить силы для продвижения вперёд и слишком стремящиеся вперёд, чтобы поддаться усталости.

Проводник стал ещё молчаливее. Помимо необходимых ответов на наши вопросы, из его уст не вылетало ни одного слова с тех самых пор, как мы наняли его перед выходом в горы как человека, прекрасно владевшего нашими языками, хотя он и был местным уроженцем.

— Сколько времени надо ещё ехать до Valle de la Voluntad (Долины желания)? — спросил учёный. — Пора бы уже быть на месте.

— Шесть часов, — ответил Ферро.

— А вы точно знаете дорогу? Вы уверены, что мы не заблудились?

— Так уверен! — он поднял правую руку и снова опустил её на седельную луку.

Я начал:

— Откуда вы черпаете точное знание этого хаоса? Нельзя же допустить, что вы здесь живёте, да и едва ли можно предположить, чтобы кто-нибудь выбрал местом жительства эту пустыню из удовольствия. Такой человек, как вы…

Он бегло взглянул на меня:

— Ни разу в жизни я не был здесь.

Мой мустанг остановился. Это я от удивления натянул поводья.

— Но… Как это понять? И вы изъявили желание быть нашим проводником? По истине, я нахожу это…

— Необъяснимым? — прервал он меня с лёгкой иронией. — В самом деле! Но положитесь на меня! Разве за прошедшие две недели кто-нибудь мог пожаловаться на меня, что я плохой проводник?

— Напротив. Я дивился отсутствию каких-либо ошибок. Вы никогда не теряли дороги. Вы даже не ошибаетесь в указаниях на время. Ни на четверть часа…

— Ну вот! Я и впредь никогда не ошибусь.

Он хотел прервать разговор, но я продолжил:

— Именно поэтому мне интересно знать, как вы с этим справляетесь. Без карты. По чему вы ориентируетесь? По солнцу? По звёздам?

— Нет. Я в этом не нуждаюсь. Мне нужно только пожелать. Вот и всё.

— Означает ли это, что вы следуете лишь указаниям вашей души на какую-то цель?

— Может быть, сеньор.

— И этих указаний достаточно, чтобы привести вас к цели?

— Может быть, сеньор.

— «Может быть» — что это значит? Кто поручится за то, что ваша воля указывает правильный путь?

— Вы не понимаете, сеньор. Это не моя воля указывает, это я ей приказываю!

— И она повинуется совсем вслепую?

—  Совсем вслепую, сеньор.

Он снова замолк.

Через некоторое время я возобновил разговор.

— Мне это кажется неслыханным и загадочным. Вероятно, в этом проявляется лишь замечательная способность к ориентированию. Есть люди со сказочной чувствительностью к законам пространства и времени. Вы хотите сказать, что ваша воля руководит вашими чувствами? А я думал, что это ваши чувства руководят вашей волей. Как бы во сне. Или инстинктивно, если хотите.

Теперь он повернулся ко мне лицом. Его широко открытые фарфоровые глаза смотрели, не мигая, несмотря на солнечный свет. Иссиня-черная радужка почти сливалась со зрачком. Я видел, что сетка его ресниц вокруг миндалевидных глаз как бы увеличилась в размерах. Изогнутые большими дугами брови нависали над глазами. Не то чтобы он хотел меня этим взглядом просверлить, ошеломить, зачаровать… Скорее в этом взгляде таилась печаль, бесконечная и неподвижная тяжесть мира, но мира безжалостного, лишённого тепла. Вероятно, так же сияют светила на полюсе. Или космос, начинающийся на краю атмосферы…

Непроизвольно я подумал: этот глаз может сделать всё, что захочет. Внезапно я почувствовал, что знаю, чтó он сейчас скажет. Он скажет: «Ну ты, учёная голова, неужели ты действительно думаешь, что к вашим неустойчивым и отсталым формулам можно привязать неведомые силы, стоящие за взаимосвязью вещей?» А я на это отвечу: «Вы правы. Этот вопрос не решить с помощью старых средств исследования и познания. К нему следует подойти чутьём…»

Он сказал:

— Сеньор, неужели вы действительно думаете, что к таким формулам можно привязать неведомые силы, стоящие за взаимосвязью вещей?

Я ответил:

— Вы правы, Ферро. Этот вопрос не решить старыми средствами познания. К нему следует подойти чутьём…

Тут он впервые улыбнулся и отвёл взор в сторону горных вершин. После этого с моего лба словно соскочил державший его дотоле обруч, а мой конь, казалось, почуял, что поводья ослабли, мотнул рывком головой и заржал. В этот миг мы свернули на самый край гребня, который был в этом месте не шире сиденья скамейки, так что нам пришлось ехать гуськом друг за другом. Теперь нам следовало тщательно следить за дорогой и не разговаривать. Справа и слева гора круто обрывалась вниз зигзагообразными уступами. Воздух стал ещё более разрежённым, все близкие и далёкие предметы резко выделялись на синем фоне неба. Был виден каждый камень и каждое дерево, а тени от наших пяти фигур казались вырезанными из синего картона. Тут нам всем стало ясно, что гребень горы, по которому мы ехали, выходит прямо на скалу, поперёк которой поднималась отвесная стена, и пути далее не было. Мне показалось, будто мы едем по подъёмному мосту к закрытым воротам замка. Ехавший сзади англичанин прокричал: «Эй, мистер! Здесь дальше дороги нет! Куда вы нас ведёте? Путь загорожен! Мы не сможем даже развернуться, когда подъедем вплотную к преграде. Эй, сеньор!»

Ферро, который был во главе нашей колонны, лишь помахал рукой.

— Стой! — заволновался старик. — Ни с места! Может быть, ещё можно повернуть. Во всяком случае, я хочу назад. Мы заблудились.…

Лошадь Ферро спокойно продолжала следовать по пути вверх по горе. Я следовал за ним без тени страха. Но учёный возмущённо закричал: «Стой! Три тысячи чертей! Я требую остановиться».

Тут мустанг нашего проводника встал. Все остановились. Ферро повернулся в седле и обнаружил, что англичанин как раз собирался слезть со спины мула.

— Так вы ничего не добьётесь, кроме того, что свалитесь в ущелье. Солнце сияет ослепительно. Лучше оставайтесь в седле и доверьтесь вашему мулу, — если не желаете довериться мне!

Старый джентльмен не спешил вновь найти уже упущенное им стремя, а закричал ещё более гневно:

— Это безобразие! Что? Какое упрямство! Ведь ясно же, что здесь дорога кончается…

Ферро бросил на него холодный взгляд:

— Кончается? Нет, сеньор! Только если вы этого хотите!

— Что значит «если я этого хочу»? Я хочу достигнуть цели, это вполне естественно!

— Какой цели?

— Долины Желания.

— Хорошо, сеньор: Долину Желания нужно пожелать. Только вот эта стена отделяет нас от неё. Не желаете ли вы от неё отказаться?

— Глупости! «Отказаться»! Только ведь здесь конец дороги!

— Нет! Здесь её начало!

Ферро замолчал. Его слова прозвучали как бы вопросительно, — но в них был всё же и приказ. Разгневанный учёный также замолк. Наша кавалькада вновь пришла в движение. Казалось, никто более не испытывал желания противоречить. Через полчаса мы оказались перед преградой. Никогда прежде я не встречал такого зеркально-гладкого камня, да ещё и такого размера. Должно быть, это сам дьявол бросил свой столик для карточной игры, преградивший своей мраморной поверхностью наш путь. Нигде нельзя было обнаружить даже малейшей возможности для того, чтобы горная тропинка за что-нибудь зацепилась и повела бы нас далее. Лишь справа выступал из скалы крутой карниз шириной не более парапета. Он был расположен фута на два ниже нашей тропы и на расстоянии конского прыжка от неё, — а в промежутке была бездна.

Не колеблясь ни секунды, Ферро направил туда свою лошадь и дал ей шпоры, — как серна пролетела она над бездной и встала. Карниз доходил до края стенки, заворачивал за край, за которым пропадал вместе с всадником, ехавшим по нему…

На мгновение я остановился, но тут мною овладел стыд, я отпустил поводья, дал коню шпоры, он прыгнул… Перескочил.

Когда я объехал вокруг края стенки, передо мной открылся вид, чудесней которого едва ли когда-либо представлялся взору смертного. Широкая дорога серпантином спускалась в долину, пламеневшую великолепными цветами. Скалы, напоминающие сахарные головы, отбрасывали пёстрые тени — от синих до пурпурных, которые перемешивались, переплетались, образуя кресты, треугольники и полоски, гигантскими арабесками разрисовывая темноту далёких ущелий. Упираясь в горы, широко разливалось море причудливых очертаний и волшебного света, напоминая льды на полюсе.

Как бы забыв, что он не один, Ферро остановился на первом повороте нашего серпантина и окинул взором этот волшебный пейзаж. И вновь мне в глаза бросилась бесконечная меланхолия, переполнявшая его и заставлявшая застыть на месте. Я приблизился к нему. — Смело! Но как дела у старого джентльмена? Вдруг с ним что-нибудь случилось? Нам бы надо повернуть назад, чтобы ему помочь.

Лицо всадника не дрогнуло.

— Он приедет, — ответил он коротко. — Я научил его желать. Впрочем, прыжок зависит от его мула.

Тут появился тот, о ком шла речь. Его фигура показалась на фоне неба в промежутке между двумя скалами. С покрасневшим лицом, гордясь и радуясь, что он преодолел страх, англичанин необычно живо подскакал к проводнику, так что я едва успел увернуться.

— Сеньор! — уже издали закричал он. — Я был к вам несправедлив! Вы хорошо знаете свою работу — чёрт побери! Но это была дорога, по которой можно было отправиться ко всем чертям! Сколько раз вы уже здесь проезжали?

— Сегодня впервые, — ответил Ферро, вновь пускаясь в путь. Недоверчивое изумление англичанина. Совсем такое же, какое было у меня. Однако напрасно пытался я, следуя за проводником, объяснить учёному, что знание этого человека заключалось в его воле.

— Самонадеянность! — ворчал разочарованно англичанин. — А что случилось бы, если бы не обнаружился этот карниз в горе? Тогда бы он потерпел фиаско как проводник. А если бы один из нас лишился жизни при этом безумном прыжке?

Он всё ещё злился и ворчал, когда Ферро подъехал к нам и сообщил, что мы достигли Долины Желания.

Из-за горных кряжей вынырнуло великолепное полукруглое плоскогорье, упирающееся с востока в горы, а вдали протянувшееся до бесконечной синевы, относительно которой нельзя было догадаться, представляет ли она море или небо. В действительности эта высокогорная долина была не долиной, а вершиной. Верхушкой потухшего вулкана, кратер которого как манеж окружал гигантскую арену, представлявшую собой заполненную лавой горловину горы. Как амфитеатр, возвышались с одной стороны арены те гребни, которые мы только что преодолели.

Ферро был озабочен поиском места, наиболее подходящего для нашего лагеря. Найденное им место можно было назвать королевской ложей в этом театре. Между высокими каменными квадратами, защищенная ими от холода и ветра, находилась широкая ниша, дно которой было даже выстлано травой, как ковром. Цветущие агавы, наподобие декоративных растений, пробивались между валунов, расточая аромат вокруг себя.

Мы расположились лагерем, пустили лошадей пастись. Геолог был в прекраснейшем настроении. Здесь его ожидали разработки, на которые он не мог и надеяться в самых смелых мечтах. Море, земля и небо облагодетельствовали сокровищами этот уголок мира. Глубоководные окаменелости и метеориты, вулканические образования и нетронутые скалы сформировали тот грунт, по которому он ступал.

Арена представляла собой широкую, почти ровную плоскость из шлаков, затвердевшего пепла и пористых камней, слегка воронкообразно понижающуюся в центре круга. А там подземные газы выдавили на поверхность маленький тёмный шарик, состоявший, видимо, из последних продуктов затихшего кратера. Как некий знак, он отмечал середину этого ипподрома.

Я опустилcя на землю рядом с Ферро, который, приведя всё в порядок, поставив палатку, определив место для лошадей, на минутку присел отдохнуть. Уже нельзя было внимательно рассмотреть его лицо, ибо внезапно наступила ночь. (Без того прощания с дневным светом, которое нам так мило в вечерней заре.) На короткое время, пока не начали сверкать звёзды, люди и предметы расплылись в ночной мгле. Но (хотя я не мог ещё этого видеть) мне казалось, что то ледяное спокойствие его существа, которое было заметно в прошлые дни, более уже не исходило от него с прежней силой.

Поскольку он не спал, я спросил его, не предугадал ли он это место и всю эту ситуацию заранее и лишь затем изъявил желание и получил то, что хотел.

Замечательно, что он не ответил мне на этот раз с прежней своей неприступной краткостью, а произнёс:

— Вы принимаете мои слова за своего рода хвастовство, за стремление интересничать? Щегольство силой, которой я почти не обладаю, или фантастическое преувеличение этой силы? Здесь нет места тщеславию или сумасбродству. Ничего не происходит такого, что лежало бы за пределами природы — за пределами моей природы или природы любого человека. Просто я стал достаточно сильным, чтобы укротить зверя, перед которым большинство людей падают ниц — волю! Я превратил себя в господина над господином, а значит — в господина над жизнью. Или, короче говоря, — всё, что я пожелаю — происходит!

— Любое желание, направленное сознательно на достижение успеха, обладает силой, — возразил я. — Но то, что вы заявляете о себе, похоже на — всемогущество!

— А вам трудно в это поверить?

— Не трудно, — скорее у меня это не укладывается в голове! Я думаю не о том, чтобы признать такое всемогущество, а о том, что его не существует!

— Почему же нет, сеньор?

— Потому что, например, — ответил я, улыбаясь, — здесь, в качестве проводника этой маленькой экспедиции, никто не заработал себе на хлеб своим всемогуществом, — с помощью своей воли!

Я почувствовал, как он вздрогнул.

— А вам не кажется, что эта экспедиция происходит также по моей воле?

Теперь настала моя очередь вспылить.

— Как? — закричал я. — Наша… да известно ли вам, когда было принято решение об этой экспедиции? Пять лет тому назад, любезнейший! Всё это время мы вынашивали этот план! Всё это время мы желали этого! А вы? С каких пор?

Он ответил:

— Пять лет назад умер человек, из-за которого я нахожусь сегодня здесь.

— Из-за покойника? Ваше поведение выглядит всё более загадочным. Выходит, дело было так: в тот момент ваш мозг передал, как по радио, вашу волю в наши мозги, — и мы, как приемники, слепо повиновались?

Кивок головы.

Я воскликнул:

— Зачем же мы понадобились? У вас было пять лет времени, чтобы добраться сюда! Со всем вашим всемогуществом!

Тут из темноты донеслись печальные слова:

— Я просидел пять лет в тюрьме, сеньор, за убийство... И освободился только в день вашего приезда в эту страну.

Я непроизвольно немного отстранился — от него стало исходить нечто жуткое. Он почуял это и наклонился ко мне: «Не беспокойтесь, я не изверг. Не всякая смерть связана с преступлением».

Ночь к этому времени совсем посветлела. Крупные звёзды перемещались над миром как сигнальные ракеты. Снова можно было разглядеть его лицо.

Его взгляд уже не был пристально устремлён вдаль, как тогда, на перевале. Казалось, он стал мягче, настроение его было меланхоличным, и он был склонен к большей общительности. Поэтому я наклонился ближе:

— Этому можно поверить, сеньор, — или не поверить. Во всяком случае, после этого признания, не должны ли вы объясниться?

Он начал, не дожидаясь дальнейших уговоров:

«Сила воли даётся от рождения. Цезарь был вождём уже в детских играх, когда был ещё мальчишкой. Когда я в двенадцать лет услышал историю про Сцеволу, я доказал приятелям, что для человека волевого нет ничего невозможного. Шрамы на моей левой руке свидетельствуют об этом. Потом я учился. Когда я попадал в тяжёлое положение, то прокладывал себе дорогу своими кулаками. Много путешествовал. Был в Индии и Китае. И только там я осознал, какая сила таится в глубине моей души. В Европе душой играют, а на Востоке её дисциплинируют и воспитывают. Хватит об этом. Однажды в столице этой страны случилось следующее. У меня была возлюбленная, немка. Блондинка, бледная, нежная, совсем молоденькая. Звали её Дойя. Я познакомился  с ней в Лондоне. Покорил её, соблазнил, покинул. Просто так. Понятия не имею, как её удалось меня разыскать. Она была умна, довольно образованна. Однажды она возникла передо мной, повисла на моей шее и осталась со мною. Моя воля овладела ею, как ветер травинкой. Она делала то, что я приказывал. Часто я испытывал эту свою силу. Приказывал ей делать самые немыслимые вещи. Велел ей прыгать в реку, а выбираться в определённых местах. Она выплывала, выкарабкивалась на берег в таких местах, где всякий другой мог погибнуть. Я ставлю всё более опасные эксперименты. Я властвую над её природой, внутренними органами, нервами… Я могу изменять её пульс, останавливать её сердце, снова заставлять его биться. Меня забавляют игры с моей силой. Мне нравится хвастаться этой игрой. Я её люблю, но люблю также играть этой любовью…

Итак, в то время в одном городишке там, в долине, как-то зашёл разговор о любви, жизни и смерти, — и я упоминаю хвастливо о своём могуществе. У слушателей возникают сомнения. Я объясняю: Дойя умрёт на тот срок, на какой я пожелаю, и вновь оживёт, как только я того пожелаю. Слушатели смеются. Я приказываю девушке: «Обнажи грудь и ложись!» Все окружают её. Видно, как бьётся её сердце. Я вхожу в круг и приказываю: «Сердце, остановись!» На глазах у всех живой маятник замедляет свой ход, как бы утомившись, — и перестаёт биться. Бледная Дойя лежит неподвижно. Прощупывают пульс — нет пульса! Больше нет! Прослушивают сердце — оно совершенно не бьётся! Поднимают ей веки — они опускаются. Глаза мутны, зрачки неподвижны. Она мертва… Я улыбаюсь: «Мертва? Не правда ли? Я этого и хотел. Она так пролежит четверть часа. Потом я прикажу: Живи! — И она оживёт. Сердце снова забьётся, глаза просветлеют, щёки порозовеют…»

Я зажигаю сигарету и спокойно смотрю на часы. В таких вещах нужно быть железным, даже в мелочах… До одной секунды… Все застыли в испуганном ожидании. В одно и то же время они и боятся колдуна, и готовы его высмеять. Внезапно в круг входит какая-то девка. «Эй, ты! Сделай это и со мной! Я хотела бы узнать, что значит быть мёртвой!» Она начинает раздеваться. Я говорю ей сквозь зубы: «Пошла прочь!» Она смеётся: «Убей и меня!» Я выхватываю кинжал: — Идиотка! Убирайся, а не то…»

Прервав свой рассказ, Ферро внезапно вскакивает и убегает. Может быть, он заметил, что глаза всех участников нашей экспедиции устремлены на него, что все его слушают?

Мы видели, как он убегает по арене кратера, резко выделяясь в прозрачном воздухе той ночи, только как бы в уменьшенном виде, как бывает видно только через отшлифованное вогнутое стекло.

— Странный парень! — проворчал англичанин. — Вся его история явное враньё. Эти южане склонны к фантазированию. Начало рассказа я не слышал. Опыт гипноза с девушкой?

— Что-то в этом роде, — отвечал я. — С молодой немкой, которую он называл Дойя.

— Дойя? — старый джентльмен внезапно оживился. — Откуда он её знает?

— Он познакомился с ней в Лондоне. Пять лет тому назад.

— В Лондоне? А он рассказывал, как она выглядит?

— Блондинка, бледная, нежная. Она была очень умной. Вроде бы, образованная.

Старик возбужденно воскликнул:

— Это Дойя! Вы её помните? Маленькая немецкая студентка, работавшая ассистентом в нашем колледже. Как раз ей мы обязаны первым сообщением о Долине Желания.

Тут как бы разом слетела пелена, стоявшая перед моими глазами.

— В то время? В нашем архиве? Так ту девушку звали Дойя? Я знал её только по фамилии. Но теперь — конечно же! Она прочла почти все документы об этой стране и —

— … перевела для нас из древних хроник, написанных местными жителями, чудесную историю этой долины! Тогда-то я  и принял решение попытаться её исследовать…

Теперь перед моим мысленным взором чётко стояла маленькая немка. Я даже вспомнил тот день, когда она описала для нас месторасположение нашей цели, этого геологического рая, куда ещё не ступала нога учёного…

— Как странно, — сказал я (больше обращаясь к самому себе), — может быть, в конце концов, он прав?

— Кто прав? В чём?

— Ферро, проводник. Недавно он осмелился сделать ещё одно дерзкое предположение: это, оказывается, он также первым пожелал, чтобы наша экспедиция состоялась. Я его, было, высмеял. А между тем теперь я начинаю…

Учёный прервал меня:

— Вы спятили? Вас загипнотизировали? Какое отношение имеет этот парень к моим планам? — Никакого! Жаль только, что девушка, подававшая такие большие надежды, пропала из нашего поля зрения! Она могла бы многого достигнуть. Где она живёт? Её нужно разыскать! И спасти от него!

— Я не знаю, что с ней случилось. Он удалился, прервав свой рассказ на середине. Поскольку у нас достаточно оснований всё разузнать, он должен закончить рассказ. Вот он идёт… Спросите у него сами.

Ферро же тем временем добежал до шара из лавы и там остановился. Потом закинул голову назад, так что казалось, будто он смотрит на звёзды в зените, находясь как бы в экстазе. Он что-то кричал, но мы не понимали слов. Потом он опустил поднятые руки и голову, медленно повернулся и возвратился к нам, идя по полю, как будто по снегу. Немного не доходя до нашего лагеря, он снова принял жёсткое и холодное выражение лица, а его походка вновь стала уверенной, как прежде. Казалось, он был охвачен лишь одной мыслью, лишь одним желанием, оставаясь невозмутимым ко всему, что другие могли бы пожелать или ожидать. Так подошёл он к камню, к которому был привязан его мустанг.

Старик крикнул ему: «Сеньор, я случайно услышал ваш рассказ и хотел бы знать, как закончилась описанная вами сцена. У меня особые основания для любопытства, вы оба знаете…

Ферро, прервав его, совсем просто, как нечто само собой разумеющееся, произнёс: «Я знаю. Вы знакомы с Дойей. И я знал также, что вы приедете. Я приготовился уже вас встретить. Разве не так? Я, возможно, появился бы вместе с ней…»

— А почему этого не случилось? — спросил я взволнованно. — Как ей потом жилось — ну, после того?

Он медленно ответил:

— Она так и не очнулась.

У меня вырвалось:

— Умерла?

— Убита мною! Эта женщина, эта девка, которая вмешалась тогда и на минуту отвлекла мою волю, — это она виновата! Напрасно пытался я вырвать сердце моей малышки из объятий смертельного приказа — напрасно!

— Дурак! Мерзавец! — разбушевался вдруг старый джентльмен. — Да вы бы лучше послали за хорошим врачом, вместо того чтобы продолжать свои фокусы! Возможно, врачу удалось бы пробудить бедняжку из её бессознательного состояния. Что вы наделали!?

— Я сам пошёл в полицию. Провёл пять лет в тюрьме.

Мы замолчали. Его горе было искренним, и свою вину он искупил, так что нам нечего было ему сказать. Наш гнев утих. Поэтому безо всяких упрёков мы наблюдали, как он подошёл к лошадям, отвязал свою, надел на неё уздечку, взял поводья…

Тут англичанин прервал молчание:

— О горе! Такая умная, добрая и утончённая женщина! Как жаль, что я никогда больше её не увижу!

— Увидите, — промолвил Ферро.

Мы оба вскричали:

— Так она не…

Ферро отвёл рукой наш вопрос:

— Я же сказал, что она умерла. Было слишком поздно, чтобы оживить мертвую. Но не слишком поздно было сказать находящейся между жизнью и смертью, что я раскаиваюсь! Потому что я её любил! И здесь я её встречу. Моя воля снова принудит её вернуться в ту оболочку, что она носила. Я в этом уверен. Ибо она должна! Я не могу  вернуться назад в мир, прежде чем она увидит меня и простит!

Уже сидя на лошади, он быстро с нами попрощался и так сильно вонзил пятки в бока лошади, что животное заржало и метнулось от нас в сторону, помчавшись по арене.

И действительно, теперь начиналось нечто вроде цирка. Всадник скакал бешеным галопом вдоль манежа, всё время глядя на середину, как будто его лошадь была привязана к невидимому  лассо, заставлявшему её скакать по кругу. Именно так, потому что невидимая рука всё туже и туже притягивала лассо к себе. Ибо всадник описывал всё более короткие круги вокруг этого тёмного знака и всё более возбужденным и в то же время всё более жёстким казалось его лицо, мелькавшее перед моими глазами. Это было лицо одержимого, которого навязчивая идея поставила за пределы действительности. В его движениях не было заметно никакой дрожи, его глаза снова блестели перламутром. Лишь шпоры рисовали на шкуре животного красные полосы да изредка свистел по воздуху кулак, подгоняя мустанга ещё сильнее. Ферро описывал круги вокруг этого замечательного знака, как обычно поступают при загоне лис. Но чем дальше он удалялся от нас, тем резче выделялась его фигура на фоне неба, ибо, как я уже упоминал, над ареной плыла несравненно ясная ночь со странным мягким мерцанием.

Так что мы могли увидеть всё происходящее. Мы заворожено смотрели, как на сеансе захватывающего фильма, на всё убыстряющиеся круги этой скачки, которая внезапно оборвалась, так как лошадь обессилела… Или была остановлена? Во всяком случае, её хозяин уже стоял, выпрямившись, за несколько шагов до цели. Вот он уже подошёл к черному алтарю. Одно мгновение он стоял, гордо вытянувшись, затем глубоко наклонился и подошёл вплотную к шару. И теперь мы все увидели на тёмном фоне глыбы обнажённую светлокожую стройную девушку. Казалось, от неё исходил неизъяснимый блеск, как будто её отделяла от окружающего мира прозрачная пелена из какой-то жидкости или эфира — можно было явно различить её тело, бёдра, руки, шею, — лишь лицо, склонённое к Ферро, мы не могли различить. Только светлые волосы колыхались как лён…

Ферро тесно прижался к сидящей фигуре и обнял обеими руками её ноги. Она наклонилась над ставшим перед ней на колени и гладила его по голове. Он поднял голову для поцелуя и улыбнулся, благодаря её за подаренное ему блаженство. Потом он махнул рукой в нашем направлении, она повернула к нам лицо —

Это была Дойя!

В это мгновение её образ исчез. Плита была пустой.

Ферро уехал, не оглядываясь, в широкую даль.

Tags: немецкая литература, перевод, рассказ
Subscribe

  • (no subject)

    Сорокалетний москвич ехал в такси. За рулем гость из солнечной республики. Москвич решил похвастаться и упомянул о своей зарплате в сорок тысяч.…

  • Чертановские чудеса

    В Чертаново лошади бродят сами по себе, по улице бегают мужики с топорами, в специальных загонах злые гоблины дерутся мечами. Страшно подумать, что…

  • От республики до империи

    — В этом магазине книги дорогие и разные дорогие финтифлюшки. — Что за магазин? — «Империя» на Тверской. —…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • (no subject)

    Сорокалетний москвич ехал в такси. За рулем гость из солнечной республики. Москвич решил похвастаться и упомянул о своей зарплате в сорок тысяч.…

  • Чертановские чудеса

    В Чертаново лошади бродят сами по себе, по улице бегают мужики с топорами, в специальных загонах злые гоблины дерутся мечами. Страшно подумать, что…

  • От республики до империи

    — В этом магазине книги дорогие и разные дорогие финтифлюшки. — Что за магазин? — «Империя» на Тверской. —…