October 28th, 2020

lady (n.)

lady (n.)




c. 1200, lafdi, lavede, from Old English hlæfdige (Northumbrian hlafdia, Mercian hlafdie), "mistress of a household, wife of a lord," apparently literally "one who kneads bread," from hlaf "bread" (see loaf (n.)) + -dige "maid," which is related to dæge "maker of dough" (which is the first element in dairy; see dey (n.1)). Also compare lord (n.)). Century Dictionary finds this etymology "improbable," and OED rates it "not very plausible with regard to sense," but no one seems to have a better explanation.

The medial -f- disappeared 14c. The word is not found outside English except where borrowed from it. Sense of "woman of superior position in society" is c. 1200; that of "woman whose manners and sensibilities befit her for high rank in society" is from 1861 (ladylike suggesting this sense is attested from 1580s, and ladily from c. 1400). Meaning "woman chosen as an object of chivalrous love" is from early 14c. Used commonly as an address to any woman since 1890s.

Applied since Old English to the Holy Virgin, hence many extended usages in plant names, place names, etc., from genitive singular hlæfdigan, which in Middle English merged with the nominative, so that lady- often represents (Our) Lady's, as in ladybug. Lady Day (late 13c.) was the festival of the Annunciation of the Virgin Mary (March 25). Ladies' man first recorded 1784; lady-killer "man supposed to be dangerously fascinating to women" is from 1811. Lady of pleasure recorded from 1640s. Lady's slipper as a type of orchid is from 1590s.
https://www.etymonline.com/word/lady

dey (n.1)



Old English dæge "female servant, woman who handles food in a household, housekeeper," from Proto-Germanic *daigjon (source also of Old Norse deigja "maid, female servant," Swedish deja "dairymaid"), from PIE root *dheigh- "to form, build." Now obsolete (though OED says, "Still in living use in parts of Scotland"), it forms the first element of dairy and the second of lady.

OED says the ground sense of the ancient word seems to be "kneader, maker of bread;" it would have then advanced via Old Norse deigja and Middle English daie to mean "female servant, woman employed in a house or on a farm." By c. 1200 it had acquired the specific sense of "woman in charge of milking and making butter and cheese, dairy-maid." Dæge as "servant" is the second element in many surnames ending in -day (such as Faraday, and perhaps Doubleday, if it means "servant of the Twin," etc.).


(no subject)

Вот рабочий стоит. У него сапоги худые, а я сейчас чувствую, что он мой брат. Вот чем замечателен этот момент! Скажи мне сейчас: «Владимир, отдай всё, что нажил за войну». Всё отдам! Нет, всё не отдам, —  сказал он, немного подумав, но половину отдам, вот ей-Богу клянусь! Только чтобы сейчас, не откладывая на завтра, —  продолжил он, опять подумав,

только после десятого стакана полностью раскрывается его сердце

Любит тоску в песне русский человек... Очищает он ею душу, как исповедью, и часто в чаду хмельного веселья останавливаются у него на одной точке глаза, и просится душа его вырваться на волю в тоскливой, за сердце хватающей песне. Любит он и слёзы, хотя бы после десятого стакана. Так как скрытен в своем самом святом русский человек, и только после десятого стакана полностью раскрывается его сердце. Потому так и любит он доходить до десятого стакана. И нет ничего хуже, как не допить. Потому что душа уже запросилась на волю, слова уже готовы вырваться, рука уже занеслась, чтобы обхватить за шею сидящего рядом и излить ему свою тайную печаль, а вина не хватило, чтобы распахнуться, Мысль ещё не пускает душу совсем раскрыться, и всё срывается, вместо исповеди получается озлобление, и гибнет благой порыв души часто в неожиданном взрыве скандала.

(no subject)



 —  А сами-то вы кто? У вас земля есть?


   —  Какая же это земля? Сто десятин, по-вашему, земля?

(no subject)

И ещё Чернову приходила мысль о том, как человек может жить идеей о всеобщем счастье людей, когда у него нет одного основного свойства —  жалости. Шнейдера нельзя было даже назвать жестоким, потому что это была не жестокость русского озверелого характера, а простой расчёт. Если бы ему для осуществления всеобщего счастья потребовалось уничтожить несколько миллионов людей с малыми детьми и женщинами, его рука не дрогнула бы, так как математический расчёт доказывал ему, что это ничто в сравнении с благом всех остальных. Причем счастье людей мыслилось им не в тех пределах, каких хочет сам индивидуум, —  те, ради кого он сейчас работает, а оно должно осуществиться лишь в его пределах, в тех, какие предусмотрены его идеей, хотя бы это счастье было людям ни на что не нужно и, может быть, явилось бы для них рабством и величайшим страданием.