June 9th, 2012

Школа

Нашёл в своих архивах тетрадь по педпрактике. Мои ученики родились в 1961 году, то есть сейчас им за 50. Тогда я казался себе весьма взрослым, а они малыми детьми. А разница в возрасте 13 лет всего. Другие студенты были младше меня лет на пять, так что у них разница со школьниками ещё меньше была.
Вот пример характеристики на одного из учеников: 
С-ов Андрей. Самоуверен. Любит спорить и пререкаться. Отвечает уверенно. Преподаватели и завуч его не любят. 
Вспоминаю один из советов методиста. Не давать детям выбора. Например, не предлагать им: куда пойдём, в кино или в парк? У одних одно желание, у других другое. В любом случае останутся недовольные. Поэтому надо говорить: идём в кино! 
Методист была родом ассирийка и умела гадать. Однажды были у неё дома в гостях. Предложила погадать. Все остальные побоялись вызваться. Я согласился. Гадала по картам таро. Рассказала, что у меня было, что есть и что будет. Всё сбылось.

Мысли о книгах

Мысли о книгах

В некотором отношении книги родственны людям: как и у нас, внешность (переплёт) некоторых из них обещает больше, чем содержится у них внутри.

          Эрнст Пенцольдт (1892-1955).

Название книги — это всего лишь гарпун, с помощью которого автор и издатель подтягивают к себе читателей, чтобы выкачать из них немного денег, как из кита ворвань.

          Мориц Готлиб Сафир (1795-1858).

Кажется, я уже отмечал, что книги, о которых меньше всего пишут в журналах, расходятся самыми большими тиражами.

          Георг Гервег (1817-1875).

Я называю ту книгу прекрасной, которая обходится расточительно с вопросительным знаком.

          Жан Кокто (1889-1963).

Надлежащее внимание к содержанию книги и подобающее презрение к её внешнему виду — вот правильное отношение разумного человека к своим книгам.

            Граф Честерфилд (1694-1773).

Жиль Блас

Так вот, любезный Жиль Блас, что я требую от твоего усердия, — продолжал прелат. — Как только ты заметишь, что перо мое дряхлеет и что я начинаю сдавать, то предупреди меня. Я не полагаюсь на себя в этом отношении, так как самолюбие может меня соблазнить. Тут нужен непредвзятый ум. Я выбираю твой, так как считаю его подходящим, и полагаюсь на твое суждение.

— Слава богу, монсиньор, — сказал я, — вам еще очень далеко до этого времени. К тому же у вашего высокопреосвященства ум такого закала, что он прослужит дольше всякого другого, или, говоря яснее, вы никогда не изменитесь. Я почитаю вас за второго кардинала Хименеса,116 выдающийся гений которого не только не слабел с годами, но, казалось, приобретал все новые силы.

— Не надо ласкательств, друг мой, — прервал он меня. — Я знаю, что могу сразу увянуть. В моем возрасте начинаешь чувствовать недомогания, а телесные немощи подтачивают дух. Повторяю тебе, Жиль Блас, как только ты заметишь, что голова моя слабеет, так сейчас же предупреди меня. Не бойся быть откровенным и искренним: я сочту такое предостережение за знак твоей привязанности ко мне. К тому же это в твоих интересах: если, на твое несчастье, в городе начнут поговаривать, что мои проповеди не обладают прежней силой и что мне пора на покой, то скажу тебе напрямик: как только это дойдет до меня, то вместе с моей дружбой ты потеряешь состояние, которое я тебе обещал. Вот каковы будут плоды твоей неразумной скромности.
...........
Ему так быстро оказали помощь и дали такие превосходные лекарства, что через несколько дней здоровье его совсем наладилось. Но мозг испытал тяжелое потрясение. Я заметил это по первой же составленной им проповеди. Правда, разница между ней и прежними его поучениями была не так чувствительна, чтоб по этому можно было заключить об упадке его ораторского таланта. Я подождал второй проповеди, чтоб знать, чего держаться. Увы, она оказалась решающей! Добрый прелат то повторялся, то хватал слишком высоко, то спускался слишком низко. Это была многословная речь, риторика выдохшегося богослова, чистая капуцинада.117

Не я один обратил на это внимание. Большинство слушателей, — точно им тоже платили жалованье за критику, — говорили друг другу шепотом:

— Проповедь-то попахивает апоплексией.
.........
— Нет, монсиньор, — отвечал я, — отнюдь нет! Кто же осмелится критиковать такие творения, как ваши? Не существует человека, который не был бы ими очарован. Но, поскольку вы приказали мне быть искренним и откровенным, я беру на себя смелость сказать, что ваше последнее поучение кажется мне несколько менее сильным, чем предыдущие. Вероятно, вы и сами это находите?

От этих слов прелат побледнел и сказал с натянутой улыбкой:

— Значит, эта проповедь не в вашем вкусе, господин Жиль Блас?

— Этого я не говорил, монсиньор, — прервал я его, озадаченный таким ответом. — Я нахожу ее великолепной, хотя и несколько слабее ваших остальных произведений.

— Понимаю вас, — возразил он. — Значит, по-вашему, я начинаю сдавать? Не так ли? Говорите напрямик: мне пора на покой?

— Я никогда не позволил бы себе высказываться так откровенно, — отвечал я, — если б ваше высокопреосвященство мне этого не приказали. Я только повинуюсь вашему распоряжению и почтительнейше умоляю не гневаться на меня за мою вольность.

— Да не допустит господь, — поспешно прервал он меня, — да не допустит господь, чтоб я стал упрекать вас. Это было бы с моей стороны крайне несправедливо. Я вовсе не нахожу дурным то, что вы высказали мне свое мнение. Но самое ваше мнение нахожу дурным. Я здорово обманулся насчет вашего неразвитого ума.

Хотя и выбитый из седла, я попытался найти смягчающие выражения, чтоб поправить дело. Но разве мыслимо утихомирить рассвирепевшего автора, и к тому же автора, привыкшего к славословию.

— Не будем больше говорить об этом, дитя мое, — сказал он. — Вы еще слишком молоды, чтоб отличать хорошее от худого. Знайте, что я никогда не сочинял лучшей проповеди, чем та, которая имела несчастье заслужить вашу хулу. Мой разум, слава всевышнему, ничуть еще не утратил своей прежней силы. Отныне я буду осмотрительнее в выборе наперсников; мне нужны для советов более способные люди, чем вы. Ступайте, — добавил он, выталкивая меня за плечи из кабинета, — ступайте к моему казначею, пусть он отсчитает вам сто дукатов, и да хранит вас господь с этими деньгами. Прощайте, господин Жиль Блас; желаю вам всяких благ и вдобавок немножко больше вкуса.