Жителя Великобритании по имени Charles по-русски называют Чарльз. Соответственно, Charlie по-русски называется Чарли. Однако если обладатель имени Charles хоть на день присел на трон, его будут по-русски именовать Карлом. Например, оба английских короля по имени Charles по-русски зовутся Карл Первый и Карл Второй. Однако ныне живущий Charles, Prince of Wales по-русски называется Чарльз, принц Уэльский, потому что он, хотя и королевских кровей, на троне ещё не сиживал. Более трудный случай — это Charles Edward, the Young Pretender (1720-1788). Его называют как Чарльз, так и Карл, видимо, потому, что он пытался (хотя и безуспешно) захватить престол. За эти попытки его называют Карлом, а за то, что сесть на трон не сумел, именуют Чарльзом.

Henry называется по-русски Генри, если он не был на троне. Если же был, то он уже становится Генрихом.

Англичане по имени James по-русски именуются Джеймс. Однако все короли с таким именем называются по-русски Яковами.

В одну эпоху жили Little John, соратник Робина Гуда, и John Lackland. Однако первого по-русски называют Джоном, а второго Иоанном, ибо он был английским королём.

Аналогичное положение с именами французов. Житель Франции по имени Charles в русских текстах называется Шарль. Однако все французские короли с таким именем в русских текстах становятся Карлами. Житель Франции по имени Henri остаётся Анри, но после того, как сядет на трон, становится Генрихом.

Казалось бы, всё понятно: если ты не король, то именуешься своим природным именем, но в русской транскрипции. Если же король, то твоё имя по-русски звучит на немецкий лад, хотя ты и урождённый англичанин или француз. Но не всё так просто. За Пиренеями эта формула не работает. Король Испании, оказавший помощь Колумбу в снаряжении его экспедиции, на родном его языке называется Fernando, но по-русски его именуют Фердинандом. Казалось бы, формула работает. Но почему-то короля по имени Juan Carlos называют по-русски не Иоанн Карл, как можно ожидать, а Хуан Карлос. Все короли Португалии по имени João по-русски называются Жуанами, а не Иоаннами.

Traité des langues

Frain du Tremblay

Amsterdam

1709

19

Table des chapitres

155

Глава 19

Toutes les langues sont capables de toutes sortes de compositions

Все языки могут быть использованы для сочинения текстов любого типа. 

162

Quae primo dura visa sunt usu molliuntur. То, что на первый взгляд кажется трудным, становится легче благодаря опыту.

174

Но если в нашем языке не всегда можно найти соответствующие слова и выражения для изображения всех формальных прелестей каждого греческого или латинского отрывка со всеми прелестями мысли, потому что нужно признать, что существуют определённые сочетания слов и определенные удачные выражения, придающие, видимо, рельеф или блеск мыслям; и что эти сочетания на ту же самую тему не часто могут быть столь же хорошо изложены на ином языке, — я утверждаю, что есть и такие, которые отсутствуют в языке оригинала и что хотя и правда, что текст теряет с одной стороны кое-что из своей красоты в переводе, однако это компенсируется другими красотами, которые этот текст находит в языке перевода и которых он не мог обрести в исходном языке.  

186

Некоторые критики языков утверждали, что греческий лучше всего подходит для пения, язык римлян — для войны, сирийский — для траура, еврейский — для красноречия, а ассирийский — для молитвы. Другие заявляли, что Бог говорил с Адамом по-испански, когда внушал ему знание Закона, согласно которому Адаму запрещалось вкушать плоды с древа познания добра и зла. Дьявол же разговаривал с Евой по-итальянски, чтобы убедить её в том, что вкусить плод нужно, несмотря на запрет. Адам же с Евой применяли французский в своих разговорах с Богом, стараясь оправдать своё непослушание и получить прощение. Месьё де Фюретьер заметил, что арабский язык самый обильный, латинский самый обобщающий (неточный: générale), французский самый нежный, испанский самый серьёзный, а германские языки самые грубые.

187

Когда нам сообщают, что некто говорит на многих языках, например, царь Митридат, который, как история утверждает, говорил на двадцати двух, следует это понимать в том смысле, что он был с ними слегка знаком.

Но быть может, мы не ценим свой язык потому, что мы его хорошо знаем, а то, что нам ближе всего знакомо, обычно ценится менее всего. Подобно тому, как нет пророка в своём отечестве, мы воображаем, что наш собственный язык не годится для того, чтобы на нём разговаривали пророки.